Бернард Корнуэлл 
Война стрелка Шарпа

Приключения Ричарда Шарпа – 7

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66624954
«Бернард Корнуэлл. Война стрелка Шарпа»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2021
ISBN 978-5-389-18641-5
Аннотация

В начале девятнадцатого столетия Британская империя простиралась от пролива Ла-Манш до просторов Индийского океана. Одним из строителей этой империи, участником всех войн, которые вела в ту пору Англия, был стрелок Шарп.
В романе «Война стрелка Шарпа» войска Наполеона спешат захватить территорию Португалии, и никто не знает, вступит ли небольшой британский контингент в сражение с врагом, или англичан ждет приказ о возвращении на родину. Но у Шарпа своя война. Он получает задание разыскать Кейт Сэвидж – дочь богатого английского негоцианта…
Седьмой роман из цикла «Приключения Ричарда Шарпа».

Бернард Корнуэлл
Война стрелка Шарпа

Уильяму Отреду, который знает почему 

* * *

Bernard Cornwell
Sharpe's Havoc
Copyright © 2003 by Bernard Cornwell
All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»
Перевод с английского Сергея Самуйлова
Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина
Карта выполнена Юлией Каташинской

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2009
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

* * *

Глава первая

Мисс Сэвидж пропала.
Французы наступали.
Из двух проблем вторая представлялась более насущной. Монотонная мушкетная пальба звучала под самыми городскими стенами, за последние десять минут пять или шесть снарядов обрушились на крыши домов, стоящих на высоком северном берегу реки. Дом Сэвиджей расположился ниже по склону, и французские пушки ему еще не угрожали, но в теплом воздухе то и дело посвистывали пули, некоторые из которых громко щелкали по толстым плиткам крыши или, проносясь между глянцевыми кронами пиний, обрушивали на землю дождик иголок. Дом был большой, сложенный из покрашенных белым каменных блоков, с темно-зелеными ставнями на окнах. Переднее крыльцо венчал бордюр с золотистыми буквами, складывавшимися в английские слова – «Прекрасный чертог». Странное название для здания, возведенного на крутом склоне с видом на реку Дору в городе Порто, в Северной Португалии, тем более что и сам дом отличался не красотой, а угловатостью и какой-то нескладностью – пусть даже резкость линий и сглаживали высокие кедры, предлагавшие в летний зной приятную прохладу. Птичка, строившая гнездо в кроне одного из кедров, тревожно вскрикивала всякий раз, когда мимо проносилась пуля, стремительно взлетала и, прежде чем вернуться на место, делала небольшой круг. Десятки беженцев спускались по склону, торопясь к паромам и понтонному мосту, спеша укрыться от приближающегося врага на другом берегу реки. Одни гнали перед собой свиней, коз и коров, другие толкали груженные мебелью и прочим скарбом тележки, а некоторые даже несли на спине престарелых и немощных родственников.
Ричард Шарп, лейтенант второго батальона его величества 95-го стрелкового полка, расстегнул бриджи и помочился на нарциссы, украшавшие переднюю клумбу. Земля была влажная после бушевавшей всю ночь грозы. Молнии разрывали небо над городом, грохотал гром, а потом хляби разверзлись, извергнув столько жидкости, что теперь над клумбами шел легкий парок: пролитое быстро испарялось под жаркими лучами солнца. Выпущенный из гаубицы снаряд описал высокую дугу: будто по плохо подогнанным чердачным доскам прокатилась пустая бочка. Снаряд упал, дымя тлеющим запалом. Шарп посмотрел на поднимающуюся вверх тонкую серую змейку, пытаясь определить, где может стоять орудие.
– Близко ж черти подобрались, – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.
– Уто́пите вы эти чертовы цветы, – заметил сержант Харпер и, наткнувшись на взгляд лейтенанта, поспешно добавил: – Сэр.
Снаряд взорвался где-то в сплетении улочек, ближе к реке, а мгновением позже французская канонада раскатилась долгим отчетливым громом, дававшим основание полагать, что пушки уже достаточно близко, не дальше полумили. Новая батарея, решил Шарп. Должно быть, только что подошли к городу и бьют по северному редуту на фланге. Сухо, как лопающиеся под ногой колючки, затрещали мушкеты, – судя по всему, обороняющаяся пехота отступала. И не просто отступала, а кое-где и бежала. Что ж, винить их Шарп не мог. Немалые, но совершенно неорганизованные силы защитников города под началом местного епископа пытались остановить армию маршала Сульта, вторую по численности в Португалии, однако французы брали верх. Дорога к спасительной переправе пролегала мимо «Чертога», и солдаты епископа летели вниз по склону со всех ног. Правда, заметив зеленые куртки британских стрелков, они переходили на шаг, всем видом показывая, что совсем и не бегут в панике, а просто меняют дислокацию. На взгляд Шарпа, то был хороший знак. Значит, португальцы еще не утратили гордость и не забыли про честь, а солдат, сохранивший гордость и честь, будет драться – дай только шанс. Впрочем, столь высоким духом отличались далеко не все португальские части.Ordenançа откровенно развалилась, что совсем неудивительно, поскольку состояла она из пылких и необученных волонтеров, поднявшихся на защиту родины и безжалостно разбитых закаленными в боях французами.
Между тем мисс Сэвидж так и не появилась.
На крыльцо вышел капитан Хоган. Осторожно притворив за собой дверь, он посмотрел на небо и выругался – коротко, с чувством. Шарп застегнул бриджи, а две дюжины стрелков принялись с внезапно проснувшимся интересом рассматривать свои винтовки. Капитан Хоган послал еще несколько крепких словечек в адрес пролетевшего ядра и смачно сплюнул.
– Полный бардак, Ричард, вот что это такое, – сказал он. – Чего и следовало ожидать от жалких пустобрехов и придурков.
Ядро упало где-то в нижней части города, с грохотом обвалив крышу. Хоган достал из кармана табакерку и зарядил щедрую щепоть в левую ноздрю.
– Благослови вас Господь, – сказал сержант Харпер.
Капитан чихнул, и Харпер улыбнулся.
– Зовут ее Катерина, – не обращая внимания на сержанта, сообщил Хоган. – Или Кейт. Кейт Сэвидж. Девятнадцати лет от роду. И что ей сейчас надо, Ричард, это хорошая трепка. Желательно ремешком да по заднице.
– Так где ж она? – поинтересовался Шарп.
– Мать полагает, что девчонка могла отправиться на Вилья-Реал-де-Жедеш. Что это значит, то одному Господу ведомо. У семьи там поместье. Летом они спасаются там от жары. – Хоган закатил глаза.
– И зачем она туда отправилась? – спросил Харпер.
– Потому что ей девятнадцать, а выросла без отца, вот и привыкла делать все на свой лад. Потому что разругалась с матерью. А еще потому, что дура бестолковая. Потому что… да откуда мне, черт возьми, знать! Потому что эти молодые да ранние думают, что они все знают, вот почему. – Хоган был плотный, уже в годах ирландец с умным лицом, мягким акцентом, седеющими волосами и добрым нравом. – Потому что в голове пусто, вот почему.
– Это… как его… Вилья-Реал, оно далеко? – спросил Шарп. – Не сходить ли за ней?
– Я уже сказал ее матери, что вы сходите. Найдете девчонку и переправите ее через реку. Мы будем ждать вас в Вилья-Нова, а если чертовы французы захватят Вилья-Нова, то в Коимбре. – Капитан написал что-то на клочке бумаги. – А уж если лягушатники возьмут Коимбру, то мы будем в Лиссабоне. Коли они и до Лиссабона доберутся, махнем в Лондон. А куда вас занесет, бог знает. Да смотрите не втюрьтесь в бедняжку, – продолжал он, передавая Шарпу листок. – Не обрюхатьте глупышку, трепку – чего она заслужила – не задавайте и, ради всего святого, не потеряйте ее. И подполковника Кристофера тоже. Все понятно?
– Так подполковник Кристофер идет с нами? – нахмурился Шарп.
– Разве я вам не сказал? – Хоган сделал невинное лицо и тут же повернулся на стук копыт, предвосхитивший появление из-за угла дома кареты вдовы Сэвидж.
Карета была до отказа забита тюками, свертками, коврами и даже мебелью. За каретой шествовал, в опасной близости от высовывающихся позолоченных ножек двух стульев, кучер, ведя на поводу гнедого мерина. Капитан принял у него поводья и, ступив на подножку кареты, забрался в седло.
– Думаю, через пару дней вы к нам присоединитесь, – заверил он Шарпа. – Часов шесть-семь до Вилья-Реал-де-Жедеш, так? Столько же до парома у Барка д’Авинташ, а потом спокойно вернетесь в родной полк. Знаете, где Барка д’Авинташ?
– Нет, сэр.
– Вон там. – Хоган протянул руку на восток. – Примерно четыре мили. – Он сунул правую ногу в стремя и, приподнявшись, поправил фалды мундира. – Если повезет, будете с нами уже завтра к ночи.
– Я только не понял… – начал Шарп и остановился, потому что дверь распахнулась и из дома на солнечный свет выступила миссис Сэвидж, вдова и мать пропавшей девушки, привлекательная женщина лет сорока с небольшим, темноволосая, высокая и изящная, с бледным лицом и высокими, выгнутыми бровями.
Она торопливо сбежала по ступенькам, и в этот момент вверху снова прошуршал снаряд, а мушкеты захлопали так близко, что Шарп даже поднялся на крыльцо и посмотрел в сторону холма, где между таверной и симпатичной церквушкой исчезала дорога на Брагу. Португальцы только что поставили там шестифунтовую пушку и теперь обстреливали невидимого противника. На вершине солдаты епископа сооружали новый редут, укрепляя заодно средневековую стену с помощью насыпей и спешно возводимых частоколов, однако сам вид одного-единственного орудия, занявшего позицию посередине дороги, уже говорил о том, что все эти усилия обречены на провал.
Миссис Сэвидж всхлипнула, пробормотав что-то вроде «бедная девочка», но Хогану удалось усадить ее в карету. Туда же последовали двое слуг с набитыми одеждой мешками.
– Вы ведь найдете Кейт? – открыв дверцу, спросила у капитана вдова.
– Ваше сокровище вернется к вам в самое ближайшее время, – уверил ее Хоган. – Об этом позаботится мистер Шарп, – добавил он, закрывая дверцу ногой.
Миссис Сэвидж была вдовой одного из многочисленных британских виноторговцев, живших и работавших в Порто. Судя по карете и дому, она была богата, но, решил Шарп, и глупа, поскольку город следовало покинуть двумя-тремя днями раньше. Скорее всего, вдова поверила обещаниям епископа отбросить неприятельскую армию от города. Квартировавший в «Прекрасном чертоге» подполковник Кристофер воззвал к стоявшим на северной стороне реки соотечественникам о помощи, и капитана Хогана отправили выручать вдову и прочих попавших в беду англичан, а поскольку рядом находился Шарп со своими стрелками – они охраняли капитана, пока он занимался съемкой местности в Северной Португалии, – то их отправили вместе с ним с задачей обеспечить надежный эскорт. И все бы было легко и просто, если бы рано утром вдова не обнаружила, что ее девятнадцатилетняя дочь исчезла.
– Чего я не понимаю, – задумчиво повторил Шарп, – так это почему она сбежала.
– Втрескалась, наверное, в кого-то, – беззаботно заметил Хоган. – Девушки ее возраста из благородных семей особо подвержены сей напасти из-за всяких там романов. Увидимся через пару дней, Ричард, а может, и завтра. Вы только дождитесь подполковника Кристофера, он сейчас подойдет. И слушайте… – Капитан наклонился и, понизив голос, чтобы их никто не слышал, добавил: – Присматривайте за подполковником, Ричард. Он меня сильно беспокоит.
– Вам бы, сэр, лучше обо мне беспокоиться.
– А я и беспокоюсь. Уж можете мне поверить.
Хоган выпрямился, помахал на прощание рукой и поскакал за каретой, которая, выехав за ворота, влилась в поток беженцев.
Стук копыт затих. Из-за облачка выглянуло солнце. Французское ядро врезалось в дерево на вершине холма, и над склоном как будто расцвел красный цветок. Глядя на уносимые ветерком лепестки, рядовой Дэниел Хэгмэн покачал головой:
– Как на венчании. – Он повернулся – о крышу ударила пуля – и достал из кармана ножницы. – Закончим, сэр?
– А почему бы и нет, Дэн. – Шарп опустился на ступеньку и стащил с головы кивер.
Сержант Харпер проверил часовых, еще раз напомнив, что смотреть надо на север. На холме, возле одинокой пушки, появились португальские кавалеристы. Мушкеты еще стреляли, однако отступающих становилось все больше, и Шарп знал – еще несколько минут, и оборона падет окончательно. Хэгмэн взялся за дело.
– Вам же не надо, чтоб уши закрывало, так, сэр? – спросил он у Шарпа.
– Мне нравится покороче, Дэн.
– Понял, сэр. Та служба хороша, что быстро кончается. А теперь, сэр, сидите тихо. – Шарп почувствовал укол – Хэгмэн заколол вошь у него на шее, потом плюнул на палец и стер кровь. – Так что, лягушатники возьмут город, а, сэр?
– Похоже на то.
– А потом пойдут на Лиссабон?
– Лиссабон далеко.
– Может, и далеко, сэр, только их-то, чертей, много, а нас совсем чуть-чуть.
– Говорят, Уэлсли приезжает.
– Вы нам только об этом и твердите, сэр, только он же не чудотворец?
– Ты дрался в Копенгагене, Дэн. И здесь, на побережье. – Шарп имел в виду бои под Ролисом и Вимейру. – Должен сам знать.
– Из стрелковой цепи, как ни гляди, все генералы одинаковы. Да и кто знает, приедет ли сэр Артур на самом деле?
Слухи о предстоящей смене генерала Крэдока ходили уже некоторое время, но пока ничем не подтверждались, а потому верили в них немногие. Большинство считали, что британцам надо выходить из игры и пусть Португалия достается французам.
– Поверните голову вправо, – сказал Хэгмэн.
Ножницы деловито щелкали, делая свое дело, и даже не остановились, когда возле церкви на холме упало ядро. Над побеленной колокольней выросло облако пыли, а по стене ее пробежала вдруг трещина. Пушка выстрелила, и португальских кавалеристов затянуло дымом. Вдалеке прозвучала труба. Затрещали мушкеты. И снова тишина. Где-то за холмом, должно быть, горел дом – к небу тянулся густой столб дыма.
– Зачем называть дом «Прекрасным чертогом»? – подал голос Хэгмэн.
– А я и не знал, что ты умеешь читать.
– Я и не умею, сэр, это мне Исайя сказал.
– Танг! – позвал Шарп. – Зачем называть дом «Прекрасным чертогом»?
Исайя Танг, длинный, худой, чернявый и грамотный парень, вступивший в армию из-за того, что потерял уважаемую работу по причине постоянных запоев, усмехнулся:
– Потому что хозяин был добрый протестант, сэр.
– Что?
– Это из книги Джона Баньяна, сэр, – объяснил Танг. – Называется «Путешествие пилигрима».
– Слышал о такой, – сказал Шарп.
– Некоторые почитают ее обязательным чтением. Путешествие души от греха к спасению, сэр.
– То, что надо, когда свечки нечем зажигать.
– Там герой, христианин, – продолжал Танг, игнорируя саркастическую реплику лейтенанта, – приходит в «Прекрасный чертог» и разговаривает с четырьмя девственницами.
Хэгмэн ухмыльнулся:
– Может, и нам войти, сэр?
– Ты, Дэн, для девственницы стар.
– Мудрость, Благочестие, Милосердие и Благоразумие.
– Это еще что? – спросил Шарп.
– Так девственниц звали, сэр.
– Ну и ну.
– Милосердие – моя, – сказал Хэгмэн. – Воротник опустите, сэр. Вот так… Похоже, мистер Сэвидж был занудный старикан, если это он так дом назвал. – Он наклонился, чтобы выполнить сложный круговой маневр над высоким воротником. – Так зачем капитан оставил нас здесь, сэр?
– Хочет, чтобы мы присмотрели за подполковником Кристофером.
– Присмотрели за подполковником Кристофером, – медленно, с явным неодобрением повторил Хэгмэн. В команде Шарпа он был самым старшим по возрасту, в родном Чешире промышлял браконьерством, а потому и стрелял из бейкеровской винтовки лучше всех в роте. – Так, значит, сам за собой подполковник Кристофер присмотреть не может.
– Капитан Хоган оставил нас здесь, Дэн. Наверное, думает, что мы подполковнику зачем-то нужны.
– Капитан – хороший человек, сэр, – сказал Хэгмэн. – Можете опустить воротник, сэр. Почти готово.
Пока бывший браконьер заканчивал, Шарп раздумывал над тем, почему все-таки капитан оставил их в городе. И что означало его предупреждение. Присматривать за подполковником… Шарп встречался с ним всего лишь раз. Хоган проводил съемку местности в верховьях реки Кавадо, а подполковник и его слуга, ехавшие откуда-то со стороны холмов, устроили бивак неподалеку. Шарпу Кристофер не понравился сразу: чванливый и к работе капитана относился с плохо скрываемым презрением. «Вы описываете их ландшафт, Хоган, а я – их мозги. Сложная штука мозг, не то что ваши горы, мосты да речки». Свое присутствие в той части страны подполковник никак не объяснил, а на следующее утро уехал. Сказал лишь, что остановился в Порто, где, по всей видимости, и познакомился с миссис Сэвидж и ее дочерью. Странно только, что не убедил хозяйку уехать из города пораньше.
– Готово, сэр. – Хэгмэн завернул ножницы в кусочек кожи. – Теперь будете чувствовать ветерок, как новорожденный младенец, сэр.
– Тебе бы тоже не мешало подстричься.
– Никак нет, сэр. От стрижки мужчина слабеет, сэр. Силу теряет. – Хэгмэн перевел взгляд на холм. Два ядра ударили по дороге, и одно, оторвав португальскому пушкарю ногу, запрыгало дальше, разбрасывая капли крови, пока не налетело на стену, огораживавшую ближайший сад, и не остановилось. Хэгмэн усмехнулся. – Надо ж, а? Назвать девчонку Благоразумие! Таких и имен-то не бывает, сэр. Нехорошо это, сэр, называть ребенка Благоразумие.
– Это ж в книжке, Дэн. Там все можно.
Шарп поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Заперто. Так где, черт бы его побрал, подполковник? Мимо пробежали еще несколько португальцев. Эти были напуганы так, что не остановились, даже увидев британских солдат. Пушку уже взяли на передок. Пули свистели, били в деревья, плющились о крышу, ставни и каменные стены «Прекрасного чертога». Шарп постучал кулаком в дверь, но ему никто не ответил.
– Сэр? – окликнул его сержант Харпер. – Сэр?
Оглянувшись, Шарп увидел выезжающего из-за угла, со стороны конюшенного двора, подполковника Кристофера. Вооруженный саблей и парой пистолетов, подполковник, как обычно, держал в зубах зубочистку, очевидно дорожа своей ослепительной улыбкой. Его сопровождал слуга-португалец на запасной лошади хозяина. Он с трудом удерживал громадных размеров вализу, до такой степени набитую кружевами, шелками и атласом, что крышка не закрывалась.
Остановив лошадь, подполковник вынул изо рта зубочистку и изумленно уставился на Шарпа:
– А вы что тут делаете, лейтенант?
– Приказано остаться с вами, сэр.
Шарп еще раз посмотрел на вализу. Уж не подчистил ли подполковник «Прекрасный чертог»?
Кристофер, перехватив его взгляд, повернулся к слуге и, хотя тот понимал по-английски, сердито прикрикнул на него на португальском:
– Закрой, черт возьми! – Он снова посмотрел на Шарпа. – Капитан Хоган приказал вам остаться со мной. Вы это пытаетесь до меня донести?
– Так точно, сэр.
– И как вы намерены исполнять приказ, а? Я верхом, Шарп, а вы на своих двоих. Может, побежите за мной?
– Мне приказано, сэр, – упрямо повторил Шарп.
Обращению с такими, как подполковник, он научился еще в сержантах: поменьше открывай рот, говори бесстрастно, смотри перед собой и, если требуется, повторяй одно и то же.
– Приказано что? – терпеливо осведомился подполковник.
– Оставаться с вами, сэр. Помочь вам найти мисс Сэвидж.
Кристофер вздохнул. Это был черноволосый мужчина лет сорока, еще моложавый, с едва проступившей на висках сединой. На ногах черные сапоги, на голове – черная треуголка. Черные бриджи для верховой езды. Красный мундир с черным кантом. Увидев при первой встрече этот черный кант, Шарп поинтересовался, не служит ли подполковник в «Грязной полусотне», Пятидесятом полку, но Кристоферу вопрос не понравился.
– Вам, лейтенант, достаточно знать, что я служу в штабе генерала Крэдока. Слышали о таком?
Крэдок был главнокомандующим британскими силами в Южной Португалии, и именно с ним пришлось бы иметь дело Сульту в случае успешного наступления. Шарп после такого ответа ни о чем больше не спрашивал, а вот Хоган позднее предположил, что подполковник, возможно, и не солдат вовсе, а из тех штатских, кому удобнее носить военную форму.
– Не сомневаюсь, что в армии он побывал, но состоит ли сейчас? Думаю, Крэдок взял его из Уайт-холла.
– Из Уайт-холла? Из королевской конной гвардии?
– Упаси бог, нет.
Штаб конной гвардии помещался на Уайтхолл, там же, где и штаб армии, и по реплике Хогана Шарп понял, что речь идет о чем-то другом, еще более зловещем.
– Мир – местечко запутанное, Ричард, – объяснил капитан, – и в Форин-оффис нас, солдат, считают ребятами неловкими да неуклюжими, а потому им нравится приставлять к нам своих людей, чтобы те поправляли наши ошибки. Ну и конечно, все выведывали да разузнавали. Наверное, это он и имел в виду, когда сказал, что занимается мозгами. Скорее всего, оценивает, стоит ли защищать Португалию. Будут ли они драться. А когда составит мнение, то доложит сначала в министерство, а уж потом сообщит генералу Крэдоку.
– Конечно стоит, – запротестовал Шарп.
– Неужели? А вы присмотритесь повнимательнее, Ричард, и увидите, что страна на грани хаоса.
Суровый приговор, но спорить с ним было трудно. Члены королевской семьи бежали в Бразилию, оставив страну без какого бы то ни было руководства, и после их бегства Лиссабон охватили бунты, так что многие аристократы больше беспокоились теперь о том, чтобы защитить себя от толпы, чем о спасении родины от французского нашествия. Десятки офицеров, дезертировав из армии, вступили в Португальский легион, сражавшийся на стороне французов, а те, что остались, были плохо обучены и имели под началом не солдат, а сброд, кое-как обмундированный и вооруженный древним оружием. В некоторых городах, как, например, в Порто, гражданской власти не было совсем, и ими управлялаordenançа , члены которой патрулировали улицы с пиками, копьями, алебардами и мотыгами. До прихода французовordenançа успела перебить половину местных дворян, вынудив остальных либо бежать, либо отсиживаться в забаррикадированных домах. Правда, проживавших в городе англичан пока не трогали.
Да, Португалия стояла на пороге хаоса, тем не менее Шарп видел, что простой народ ненавидит французов, а солдаты, пробегая мимо «Прекрасного чертога», замедляют шаг. И пусть Порто падет, стране еще есть что защищать и за что драться, хотя верилось в это с трудом.
Подполковник посмотрел на отступающих, потом на Шарпа.
– И о чем только думал Хоган? – спросил он, очевидно не ожидая ответа. – Какая мне от вас польза? Вы меня только задержите. Наверное, Хогану просто захотелось проявить любезность. Вот бестолочь. Можете вернуться к нему, лейтенант. Скажите, что в помощниках я не нуждаюсь. А уж спасти глупую девчонку смогу и сам.
Ему пришлось повысить голос – стреляли уже близко.
– У меня приказ, сэр, – заупрямился Шарп.
– А я даю вам другой, – вкрадчиво, словно обращаясь к неразумному ребенку, сказал подполковник и, положив на луку седла листок и достав карандаш, написал несколько слов. Еще одно ядро ударило в цветущее дерево, засыпав двор белыми лепестками. – Французы воюют с вишнями.
– С Иудой, – пробормотал Шарп.
Полковник гневно посмотрел на него:
– Что вы сказали?
– Это иудино дерево, – объяснил Шарп.
Видя, что подполковник не понимает и продолжает жечь лейтенанта взглядом, сержант Харпер решил вмешаться.
– Это не вишня, сэр. Иудино дерево. Вроде того, на котором повесился Искариот, когда предал Господа нашего.
Кристофер все еще не сводил глаз с Шарпа. Потом, видно поняв, что никакого подвоха в его реплике не содержалось, кивнул:
– Значит, это не вишня?.. – Он лизнул кончик карандаша. – Итак, лейтенант, я приказываю вам незамедлительно проследовать к югу от реки – подчеркиваю, незамедлительно! – и поступить в распоряжение капитана Хогана. Подписано: подполковник Кристофер, полдень среды, двадцать девятое марта, года от рождения Господа нашего тысяча восемьсот девятый. – Он скрепил написанное размашистой подписью, сложил листок и протянул его Шарпу. – Тридцать сребреников… Какая низкая цена за величайшее в истории предательство. Он, наверное, от стыда и повесился. Что ж, а теперь «сгинь! Скройся с глаз моих! Упрячься в землю!». – Заметив удивление на лице Шарпа, Кристофер с усмешкой пояснил: – «Макбет», лейтенант. – Он повернул коня к воротам. – Пьеса Шекспира. И поторопитесь, поскольку враг будет здесь с минуты на минуту.
Насчет последнего он был прав. Над центральными редутами северных оборонительных укреплений поднимались клубы дыма и пыли. Именно там португальцы оказывали самое стойкое сопротивление, но теперь неприятельская артиллерия разрушила парапеты, пехота устремилась на бастионы, а большинство защитников обратились в бегство. Подполковник и его слуга выехали за ворота и, прорвав поток беженцев, повернули на улочку, ведущую на восток. Похоже, он и впрямь намеревался спасти неразумную беглянку, даже рискуя оказаться в руках вступивших в город французов.
– Ладно, парни, – крикнул Шарп, – пора сматываться! Сержант! Бегом! К мосту!
– Давно пора, – проворчал Уильямсон.
Шарп сделал вид, что не слышит. Он уже давно терпел комментарии рядового, надеясь, что тот одумается и прикусит язык, и одновременно понимая, что чем дальше оттягивает, тем более жестким будет наказание. Шарп все-таки рассчитывал, что и Уильямсон это понимает.
– Становись! – рявкнул Харпер. – Живей!
Над головами просвистело ядро. Стрелки выбежали со двора и свернули на дорогу, уходящую круто вниз, к Дору. Народу было много, и все спешили поскорее перебраться на другой берег, хотя Шарп и подозревал, что спасения не будет и там, потому что французы тоже перейдут реку через пару дней. Португальская армия отступала к Коимбре и даже еще дальше, к Лиссабону, где у генерала Крэдока была шестнадцатитысячная армия, которую некоторые политики в Лондоне требовали вернуть домой. Какая польза, спрашивали они, от столь крошечного войска, если за французами подавляющее преимущество? Маршал Сульт завоевывал Португалию, а еще две французские армии находились неподалеку, в Испании. Драться или бежать? Никто не знал, какое решение примут британцы, но, согласно слухам, в страну должен был прибыть на смену Крэдоку сэр Артур Веллингтон, а это означало, что британцы будут драться, и Шарп молился, чтобы слух подтвердился. Он сам дрался под командованием Веллингтона в Индии, был с ним в Копенгагене, а потом при Ролисе и Вимейру и считал, что лучшего генерала в Европе нет.
Они уже спустились до середины дороги. Ранец, мешок, винтовка, патронная коробка и сабля прыгали и колотили его по спине и бедрам. Мало кто из офицеров носил длинноствольное оружие, но Шарп вышел из рядовых и без винтовки за плечом чувствовал себя неуютно. Харпер, поскользнувшись на камне из-за новых гвоздей на сапогах, устремился, размахивая отчаянно руками, вниз. Между домами мелькала река. Катя свои воды к ближайшему морю, Дору достигала здесь такой же примерно ширины, как и Темза в Лондоне, но в отличие от нее бежала между высокими холмами. Город Порто стоял на крутом, северном берегу, тогда как Вилья-Нова-де-Гайя располагался на южном, и именно там проживало большинство британцев. На северном обосновались только самые старые семьи, вроде Сэвиджей, а весь портвейн делали на южном, в винокурнях, принадлежащих Крофту, Тейлору, Берместеру, Смиту Вудхаусу и Гулду. Экспорт приносил немалые средства в португальскую казну, но сейчас сюда шли французы, и на высотах, обращенных к реке, португальцы установили с дюжину орудий. Увидев появившегося на противоположном холме неприятеля, канониры дали залп, и пушки отпрыгнули назад, врезавшись хоботами лафетов в каменные столбы террас. Ядра с глухим звуком пронеслись над головами. Пороховой дым медленно потянулся от берега, скрывая белокаменный монастырь. Харпер опять поскользнулся и на этот раз упал.
– Чертовы сапоги! – проворчал он, поднимаясь.
– Господи. – Рядовой Пендлтон, самый молодой в роте, первым увидел столпотворение у входа на узкий понтонный мост: мужчины, женщины, дети, скот, повозки и тележки – все сбилось в плотную кучу. Еще утром, когда капитан Хоган перевел их на северный берег, им встретилось лишь несколько человек, но сейчас к мосту было не пробиться. – Как же мы перейдем, сэр? – спросил Пендлтон.
Ответа у Шарпа не было.
– Не останавливаться! – крикнул он, сворачивая в переулок, больше похожий на крутую каменную лестницу, сбегавшую к нижней улице.
Перед ним, волоча по камням оборванную веревку, скакала коза. Чуть в стороне валялся пьяный португальский солдат. Ружье лежало рядом, на груди – бурдюк. Шарп, зная, что мимо вина его люди не пройдут, сбросил мех на землю и для верности пнул ногой, да так, что кожа лопнула. Чем ближе к реке, тем у́же становились улочки, тем больше появлялось беженцев. Высокие дома чередовались с мастерскими и складами. Какой-то кузнец заколачивал досками дверь – мера совершенно бесполезная и даже вредная, поскольку разозленные французы только попортили бы инструменты. Выкрашенная красным дверь хлопала на ветру. На веревке, протянутой между двумя домами, сохло белье. Прилетевшее ядро разбило черепицу и разнесло в щепки стропила; осколки дождем осыпались на улицу. По дороге, прихрамывая и жалобно скуля, прыгала собачонка. Женщина призывала потерявшегося ребенка. Две монахини пытались провести к мосту группу одетых в одинаково унылые серо-белые рубахи и насмерть перепуганных сирот. Из церкви выбежал священник с большим серебряным крестом в одной руке и богато расшитыми одеждами в другой. Шарп вспомнил – через четыре дня Пасха.
– Разгоняйте прикладами! – крикнул Харпер, пробиваясь к запруженной беженцами узкой арке.
Груженная мебелью повозка опрокинулась посередине дороги, и Шарп предложил стрелкам отодвинуть ее в сторону. Под ногами треснул спинет – а может, клавесин, – хрупкий инструмент разломился в щепки. Некоторые из стрелков, расталкивая прикладами взрослых, тащили за собой сирот. В суете кто-то опрокинул две корзины, и по булыжной рассыпались живые угри. Французы установили пушки в северной части города и теперь били по португальской батарее на террасе под монастырем.
Три солдата в синих мундирах выскочили из переулка, и тут же три винтовки повернулись им навстречу, но Шарп успел раньше, чем прозвучали выстрелы.
– Это португальцы! – крикнул он, распознав союзников по высоким киверам. – И опустите оружие.
Не хватало только, чтобы кто-то случайно выстрелил в толпе.
Из дверей таверны вывалилась пьяная женщина и попыталась обнять одного из португальцев. Солдат оттолкнул ее, а Шарп, обернувшись на его возмущенный крик, успел заметить, что двое его стрелков, Уильямсон и Таррант, проскользнули в распахнутую дверь. Чертов Уильямсон! Крикнув Харперу, чтобы остальные пробивались к мосту, лейтенант вернулся к таверне. Увидевший его за порогом Таррант обернулся и открыл было рот, но Шарп врезал ему кулаком в живот, схватил обоих за шиворот и столкнул лбами, после чего, ткнув Уильямсону в горло и хлестнув Тарранта по физиономии, выволок их на улицу и, не говоря ни слова, погнал пинками к арке.
Народу на улице стало еще больше – к горожанам добавились экипажи примерно тридцати торговых британских кораблей, оказавшихся в ловушке из-за упрямого западного ветра. Моряки ждали до последнего момента, надеясь, что ветер все же переменится, но теперь надежды не осталось, и они в поисках спасения покинули свои суда. Счастливчики переправились через Дору на корабельных шлюпках, остальные влились в хаотичный поток беженцев, сгрудившихся у входа на мост.
– Сюда! – крикнул Шарп, увлекая своих людей вдоль растянувшихся по берегу складов с таким расчетом, чтобы обойти образовавшуюся пробку и подобраться к переправе сбоку.
Высоко над головой проносились ядра. Португальскую батарею заволокло дымом, и каждые несколько секунд дым сгущался еще больше, в нем вспыхивало красным, грязно-дымный хвост расплетался над рекой вслед за улетавшим в сторону неприятеля снарядом, а воздух сотрясало гулкое «бум».
Забравшись на кучу пустых ящиков из-под рыбы, Шарп попытался определить, далеко ли еще до моста и когда его люди смогут к нему добраться. Времени оставалось все меньше. Португальские солдаты уже десятками скатывались к переправе по узким, крутым улочкам, а где-то за ними шли французы. Сухая ружейная пальба звучала дискантом на фоне басовых раскатов артиллерии. Присмотревшись, Шарп заметил, что карета миссис Сэвидж благополучно перебралась на южный берег, но ее хозяйка не воспользовалась мостом, а переплыла через реку на громоздкой и неуклюжей барже с вином. Другие баржи еще ползли по воде или только готовились отчалить, но заправлявшие на них вооруженные люди принимали на борт только тех пассажиров, которые могли заплатить за услугу. Шарп знал, что мог бы попасть на баржу и без денег, однако, чтобы достичь пристани, нужно было вначале пробиться через бурлящую толпу женщин и детей.
Нет, через мост будет, пожалуй, легче. Мост представлял собой дощатый настил, переброшенный через Дору и опиравшийся на восемнадцать винных барж, прочно державшихся на якорях вопреки течению, сил которому добавляла приливная волна со стороны океана. Движение по мосту, и без того беспорядочное, окончательно вышло из-под контроля, когда в воду начали падать первые французские ядра. Шарп оглянулся – на холме появились зеленые фигурки французских кавалеристов, а голубые мундиры пехотинцев уже виднелись на улочках у его подножия.
– Боже, спаси Ирландию, – пробормотал сержант Харпер, и Шарп, знавший, что ирландец обращается к этой короткой молитве только тогда, когда дела идут совсем плохо, оглянулся.
Оглянулся, да так и не смог отвести взгляд. Надежда на спасительную переправу рухнула – через мост им уже не перейти. Как, впрочем, и многим другим. Потому что случилось непоправимое.
– Господи, – невольно прошептал он. – Господи…
Посередине моста португальские саперы устроили подъемный трап, чтобы при необходимости пропускать идущие вверх по течению баржи. Трап покрывал самый широкий промежуток между понтонами и представлял собой дубовый настил на тяжелых дубовых балках. Поднимали его с помощью пары лебедок, а веревки проходили через шкивы, закрепленные на толстых столбах, подпиравшихся, в свою очередь, железными стойками. Механизм получился громоздкий и тяжелый, длина пролета вышла большая, и саперы, принимая в расчет тяжесть сооружения, поместили по обе стороны моста уведомления о том, что проезжать по трапу разрешается не более чем одной карете, но с приближением опасности на предупреждение перестали обращать внимание, и две поддерживавшие настил баржи начали проседать под весом хлынувших через него людей, повозок и орудий. Понтоны, как и все суда, протекают, и на этот случай к ним были приставлены люди, обязанность которых заключалась в том, чтобы отчерпывать воду, но люди эти сбежали. Мост опускался все ниже и ниже, пока наконец две самые большие, центральные баржи не скрылись полностью под водой. Кто-то закричал, кто-то остановился, и все же давление с северного берега только нарастало, и настил уходил все ниже.
– Матерь Божья… – пробормотал Шарп.
Некоторые из беженцев пускались вплавь. С реки доносились пронзительные крики.
– Боже, спаси Ирландию, – повторил Харпер и перекрестился.
Центральная часть моста, протяженностью примерно в сотню футов, полностью ушла под воду, и людей с нее уже снесло быстрым и могучим потоком, но давление с северного берега не ослабевало. В какой-то момент настил не выдержал, вода вдруг вспенилась, балки затрещали, и пролет оторвался от остального моста, вздыбился и медленно устремился вниз по течению. Между тем толпа на северном берегу давила, не зная о случившемся, скопившиеся на середине моста не могли ее сдержать, и люди падали в кружащий водоворот между торчащими обломками. Крики усиливались, паника нарастала, а жертв становилось все больше. Отнесенное порывом ветра, облако дыма накрыло середину реки и барахтавшихся из последних сил несчастных. Удержаться могли не все, и тех, что послабее, уносил бурливый поток. Над головами тонущих с криками носились чайки. Оставшиеся в городе немногочисленные португальские части пытались остановить французов на улицах и в переулках и не подпустить их к переправе, однако силы были явно неравны. За французами был как тактический, так и численный перевес. В воплях беженцев звучало отчаяние грешников, застигнутых приходом Судного дня. Ядра рвали воздух над головами горожан, город звенел от мушкетных выстрелов, стука копыт и треска пламени – несколько пострадавших от снарядов домов уже горели.
– Бедные детишки. – Харпер покачал головой. – Да поможет им Господь. – (Несчастные сироты оказались слишком близко от моста, и теперь их безжалостно теснили к воде.) – Где же чертовы лодки!
Между тем винные баржи благополучно достигли южного берега, но управлявшие ими люди поспешили унести ноги от опасного места, так что возвращаться никто не стал и спасать утопающих было некому. Еще немного, и крохотные детские головки закачались над холодной серой водой, а потом их отнесло, накрыло пенной волной и… Шарп смотрел и смотрел, а вот поделать ничего не мог. Не мог даже пробиться к мосту. И хотя он кричал, требуя, чтобы люди отступили от переправы, его никто не понимал. Французы стреляли по беженцам из мушкетов и даже попали в кого-то на мосту.
– И что мы, черт возьми, будем делать? – спросил Харпер.
– Ничего, кроме как уматывать отсюда! – резко бросил Шарп и, отвернувшись от страшной картины, повел свой небольшой отряд по берегу, на восток.
Десятки горожан устремились туда же, надеясь, что французы еще не захватили дальние пригороды. Мушкетная стрельба на улицах звучала уже постоянным фоном, а португальские пушки на другом берегу били по нижним улицам, так что к грохоту орудий примешивался треск разлетающейся черепицы и ломающихся балок.
У конца пристани Шарп остановился и оглянулся, чтобы пересчитать своих бойцов. Образовавшаяся брешь уже кишела упавшими, через головы которых катила пенящаяся река. Какой-то португальский солдат шагал прямо по головам, спеша добраться до баржи, на которую опиралась вторая часть моста. Его примеру последовали другие – по головам и телам живых и мертвых.
– Что случилось? – поинтересовался Додд, обычно самый спокойный и тихий из всех.
– Бог сегодня смотрит в другую сторону. – Шарп посмотрел на Харпера. – Все на месте?
– Так точно, сэр. Все. – Ирландец скривился, казалось, еще немного, и по его щекам покатятся слезы. – Бедные детишки…
– Мы им помочь ничем не могли, – коротко отрезал Шарп. Да, они и вправду ничем не могли помочь, но легче от этого не становилось. – Уильямсон и Таррант наказаны.
– Опять?
– Опять. – Какие же дураки, с неудовольствием подумал лейтенант. Остаться ради выпивки в городе, который вот-вот захватит враг. Нажраться, чтобы попасть во французскую тюрьму. – Пошли!
Старую стену возвели в те времена, когда мужчины дрались в доспехах и стреляли друг в друга из луков, и покрытые мхом камни не продержались бы и двух минут против современной пушки. Словно в знак признания этого обстоятельства, горожане проделали в укреплении несколько проходов. Отряд британцев прошел через одну брешь, пересек то, что осталось от древнего крепостного рва, и поспешил к новому городу, выросшему по другую сторону средневековой стены.
– Лягушатники! – окликнул лейтенанта Хэгмэн. – Сэр! Лягушатники на холме!
И действительно, левее, ближе к холму, небольшой отряд французских кавалеристов спешил наперерез беженцам. Зеленая форма… драгуны. Человек пятьдесят или больше. Все с прямыми саблями и короткими карабинами за спиной. На головах латунные шлемы, которые в военное время обтягивали материей – чтобы не отсвечивали на солнце.
– Бегом! – крикнул Шарп. – Бегом!
Драгуны то ли не замечали стрелков, то ли не собирались с ними связываться; во всяком случае, они скакали туда, где дорога огибала высокий холм, вершину которого венчало невысокое белое строение с плоской крышей – то ли лазарет, то ли школа. Главная дорога проходила южнее холма, другая поворачивала к югу и пробегала между холмом и рекой. Драгуны ехали по главной, и Шарп рассчитывал, держась правее, проскочить по меньшей к берегу Дору. Но в этот день везение было не на его стороне: французы все-таки увидели маленький отряд и, тут же развернувшись, блокировали вторую дорогу в том месте, где она приближалась к реке. Оглянувшись, Шарп увидел, что за кавалерией следует пехота. Черт бы их побрал! Но и это было еще не все – через брешь в старой стене уже лезли другие солдаты в синих мундирах. От пехоты стрелки, пожалуй, могли бы уйти, но кавалерию не обгонишь. Несколько драгунов спешились и торопливо устанавливали на дороге заграждение. Беженцы, видя, что пути к спасению отрезаны, либо поднимались на холм, к белому зданию, либо в отчаянии возвращались в город, к брошенным домам. Тем временем артиллеристы продолжали свой бой: французы пытались противопоставить что-то большим португальским орудиям, от огня которых уже начались пожары. Черный дым из горящих домов смешивался с серо-белым дымом пушек, а под ним, у реки утонувших детей, лейтенант Ричард Шарп старался придумать, как выбраться из захлопнувшейся ловушки.

* * *

Подполковник Джеймс Кристофер не был подполковником, хотя и служил когда-то капитаном в линкольнширском ополчении и до сих пор в нем числился. Получив при крещении имя Джеймс Огастас Мередит Кристофер, он на протяжении всех школьных лет звался просто Джимом. Отец его был врачом в небольшом городишке Саксилби, о чем Джеймс предпочитал не упоминать, делая упор на то, что его мать состояла в родстве с герцогом Рокфордом. Именно благодаря этому рокфордскому влиянию Кристофер и переместился из Кембриджа в Форин-оффис, где знание языков, природная обходительность и сообразительность быстро увлекли его вверх. Кристофер рано познал ответственность, познакомился с важными людьми и заслужил доверие. Его считали перспективным, здравомыслящим молодым человеком, чьи суждения обычно взвешенны и разумны – в большинстве случаев это означало, что он согласен с мнением начальства, – и такая репутация привела Джеймса Кристофера к нынешнему назначению на пост, подразумевавший как известное одиночество, так и немалую скрытность. Задача Джеймса Кристофера состояла в том, чтобы дать британскому правительству рекомендацию: выводить британские войска из Португалии или оставить их там.
Решение, разумеется, не зависело от самого Джеймса Кристофера. Пусть он и стал своим человеком в Форин-оффис, вопрос о пребывании войск решался самим премьер-министром. Солдаты, разумеется, предпочли бы остаться, поскольку война всегда сулит продвижение вверх, министр иностранных дел хотел бы оставить их там, потому что не любил французов, но были на Уайтхолл и люди более здравомыслящие, которые и отправили туда Джеймса Кристофера – так сказать, измерить температуру. Виги, противники нынешнего правительства, опасались еще одного фиаско, наподобие того что привело к Ла-Корунье. Лучше, говорили они, признать реальность и попытаться договориться с французами. Обладая немалым влиянием в Форин-оффис, виги и настояли на том, чтобы отправить Джеймса Кристофера в Португалию. Армия, которой о его истинном поручении ничего не сообщили, тем не менее согласилась присвоить ему звание подполковника и назначить адъютантом генерала Крэдока. Пользуясь таким прикрытием, Кристофер использовал армейских курьеров для посылки донесений военного характера генералу и сообщений политического плана в посольство, откуда их, не распечатывая, отправляли в Лондон. Премьер-министру требовался здравый совет, и Джеймс Кристофер снабжал его фактами. Впрочем, в последнее время подполковник старательно сочинял эти самые факты. За неприглядной действительностью войны проступало сияющее золотом будущее. Джеймс Кристофер узрел свет.
Впрочем, покидая Порто за несколько минут до вступления в него французов, он не думал о будущем. Вслед им послали несколько пуль, но прекрасные, хорошо отдохнувшие ирландские лошадки быстро унесли Кристофера и его слугу от вялых преследователей. Удалившись от города в направлении холмистой гряды, они проехали вдоль занятой виноградником террасы и свернули в лесок, где и устроили небольшой привал среди дубов и пиний, чтобы дать коням отдохнуть. Кристофер посмотрел на запад. Солнце уже высушило дороги после сильного ночного дождя, и поднимавшаяся у горизонта пыль указывала на приближающийся к только что захваченному городу французский обоз. Сам город скрылся за взгорьями, но на его присутствие там указывали поднимающиеся столбы грязного дыма, вздымающиеся от горящих домов и артиллерийских батарей, продолжавших перестрелку с неослабевающим усердием, хотя здесь, в роще, неумолкающая канонада и звучала приглушеннее. Преследовать беглецов в такую даль никто из французов не решился. С десяток мужчин углубляли канаву в долине, не проявляя никакого интереса к спасающимся горожанам и делая вид, что их война не касается. Стрелков среди беженцев видно не было, и Кристофер решил, что они, должно быть, погибли или попали в плен. И о чем только думал Хоган, оставляя Шарпа и его людей? Может, проницательный ирландец что-то заподозрил? Но откуда ему что-то знать? Поразмыслив, Кристофер решил, что беспокоиться не о чем, – Хоган ничего не знает, а просто решил проявить любезность.
– Французы сегодня молодцы, – заметил он, обращаясь к португальскому слуге, молодому человеку с редеющими волосами и тонким, серьезным лицом.
– В конце концов дьявол все равно заберет их, – ответил слуга.
– Иногда за дьявола работу приходится делать простым людям. – Подполковник вытащил из кармана подзорную трубу и навел ее на далекие холмы. – В ближайшие несколько дней тебе предстоит увидеть нечто такое, что немало тебя удивит.
– Как скажете, сеньор. – Слуга равнодушно пожал плечами.
– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
– Как скажете, сеньор, – повторил португалец, удивляясь лишь тому, что англичанин называет его каким-то Горацио.
Впрочем, любопытство он оставил при себе и спрашивать ни о чем не стал. Звали его Луишем, и раньше он работал брадобреем в Лиссабоне. К нему нередко заходили люди из британского посольства, и именно они порекомендовали его как верного человека Джеймсу Кристоферу, когда тому понадобился слуга. Новый хозяин платил хорошо, да к тому же английским золотом, а что англичане малость тронутые и путают имена, так то не важно. И пусть Кристофер называет каким угодно именем, лишь бы не забывал платить. Всем известно, британские монеты самые надежные в мире. На многое можно посмотреть сквозь пальцы, если на ладони увесистая гинея с изображением святого Георгия, убивающего дракона.
Кристофер пытался обнаружить признаки погони, но подзорная труба была старая, стекло потрескалось, так что пользы от инструмента оказалось немного. Он собирался купить новый инструмент, да так и не успел. Сложив бесполезную трубу, подполковник положил ее в седельную сумку и сунул в рот свежую зубочистку.
– Поехали, – коротко бросил он и направился через рощу к большому сельскому дому. Маршрут был ему знаком – подполковник уверенно выбирал путь и без малейших колебаний остановил коня у ворот. – Конюшня там, – сказал он Луишу, указывая на арку. – Кухня за синей дверью. Нас здесь ждут. Останемся здесь на ночь.
– Не в Вилья-Реал-де-Жедеш? – спросил Луиш. – Вы же вроде бы сказали, что мы отправляемся искать мисс Сэвидж.
– Похоже, ты хорошо выучил английский, раз он помогает тебе подслушивать, – съязвил Кристофер. – Завтра, Луиш, мисс Сэвидж мы поищем завтра. – Он соскользнул с седла и бросил поводья слуге. – Остуди лошадей, расседлай, найди мне что-нибудь поесть и принеси в комнату. Тебе скажут, где я буду.
Луиш поводил лошадей, чтобы они остыли, потом отвел в конюшню, напоил и накормил. Кухарка и две служанки не выразили ни малейшего удивления, когда он появился в кухне. Его хозяина знали и принимали во многих домах, как в городах, так и на дальних фермах, но здесь он оказался впервые. Служанки рассказали, что дом принадлежит лиссабонскому купцу, который распорядился, чтобы гостя приняли со всей любезностью и пожелания его выполнялись без проволочек.
– А что, он часто здесь бывает? – спросил Луиш.
Кухарка хихикнула:
– Бывало, приезжал со своей женщиной.
Это объясняло, почему в свои прежние визиты сюда англичанин обходился без лишней пары глаз. Кто же она, эта незнакомка?
– Ему надо поесть. А что за женщина?
– Одна премилая вдовушка. – Кухарка вздохнула. – Но мы не видели ее уже целый месяц. Жаль. Ему бы жениться на ней… – Она налила в миску супа с турецким горохом, поставила на поднос кувшин с красным вином и положила свежего хлеба. – Передайте, что обед будет готов к приходу его гостя.
– Гостя?
– Да. К обеду будет гость. И ступай побыстрее, а то суп остынет. Поднимешься по лестнице и повернешь направо.
Луиш понес поднос наверх. Дом был красивый и построен на совесть, стены украшали старинные картины. Дверь в комнату хозяина была чуть приоткрыта, и Кристофер, должно быть услышавший шаги, крикнул, чтобы он входил без стука.
– Поставь поднос у окна.
Подполковник успел переодеться и был теперь не в черных бриджах, черных сапогах и красном мундире британского офицера, а в небесно-голубых лосинах с черными кожаными вставками в тех местах, где они терлись о седло, и тугой шнуровкой от лодыжки до пояса. Новый мундир того же цвета украшали серебряные канты, поднимавшиеся до высокого, жесткого красного воротника. На столике у стены лежала кавалерийская сабля и высокая черная треуголка с серебряной кокардой, которая держалась за счет эмалированного значка.
Значка с французским триколором.
– Я же сказал, что ты увидишь кое-что удивительное, – сказал Кристофер, заметив удивленный взгляд слуги.
Луиш с трудом обрел голос:
– Вы…
– Я британский офицер, Луиш, о чем тебе прекрасно известно, но сейчас на мне форма французского гусара. А! Гороховый супчик! Отлично. Крестьянская пища, простая и сытная. – Подполковник, слегка морщась, прошелся по комнате – наверное, шнуровка оказалась слишком тугая – и опустился на стул. – К обеду у нас гость.
– Мне уже сказали.
– Ты будешь прислуживать. И пусть тебя не смущает тот факт, что гость – француз.
– Француз? – недоверчиво повторил Луиш.
– Француз, – подтвердил подполковник. – И прибудет он сюда с эскортом. Возможно, большим эскортом. Нельзя, чтобы все эти сопровождающие вернулись в армию и принялись болтать, что их офицер встречался с англичанином. Вот почему я так одеваюсь. – Он улыбнулся и, заметив неодобрение на лице слуги, продолжил: – Война – это как игра в шахматы, и если одна сторона выигрывает, то другая проигрывает.
– Франция не должна победить, – решительно заявил Луиш.
– Есть белые и есть черные, – как ни в чем не бывало продолжал Кристофер, – но и те и другие подчиняются правилам. А кто их устанавливает? Не игроки. И конечно, не фигуры.
– Франция не должна победить, – снова сказал Луиш.
Кристофер вздохнул, удрученный непонятливостью слуги, и попытался объяснить доступнее:
– Ты хочешь изгнать французов из Португалии?
– Конечно!
– Тогда прислуживай нам за обедом, будь любезен, скрывай свои мысли и верь мне.
Дело в том, что, узрев свет, Кристофер решил переписать правила.

* * *

Драгуны притащили с берега четыре лодки и перегородили ими дорогу. Обойти эту протянувшуюся между двумя домами баррикаду было невозможно, потому что к дому справа вплотную подступала река, а к дому слева – холм, с которого спускались французы, а поскольку неприятель давил и сзади, то Шарпу не оставалось ничего иного, как идти на баррикаду.
– Что будем делать, сэр? – спросил Харпер.
Шарп выругался.
– Плохо дело, а? – Харпер сбросил с плеча винтовку. – Можно было бы попробовать подстрелить тех парней, за лодками.
– Можно, – кивнул Шарп, понимая, что проблему этим не решить: французы только разозлятся, но не отступят.
Конечно, выбить лягушатников он мог бы – его парни были хорошими стрелками, а лодки представляли собой не самое лучшее укрепление, – но только потерял бы при этом половину солдат и кучу времени. Он мог драться и даже победить, однако вряд ли успел бы вкусить от плодов победы. Оставалось и впрямь только одно, хотя говорить об этом вслух не хотелось. Он еще ни разу не поднимал руку. И одна мысль о том, чтобы сдаться в плен, приводила лейтенанта в ужас.
– Пристегнуть штыки.
Стрелки удивленно посмотрели на своего лейтенанта, но подчинились: вынули из ножен длинные штыки и пристегнули. Шарп вытащил тяжелую кавалерийскую саблю в добрый ярд длиной:
– Хорошо. В четыре шеренги!
– Сэр? – подал голос Харпер.
– Вы что, сержант, не слышали? В четыре шеренги! Живо!
Харпер загнал стрелков в строй. До спускающихся с холма французов осталось около сотни шагов, слишком далеко для прицельного огня, хотя один из французов и пальнул из мушкета – пуля ударилась в оштукатуренную стену стоящего у дороги дома. Шарп раздраженно посмотрел в ту сторону, откуда она прилетела.
– Вперед бего-о-ом арш! – рявкнул он.
Они побежали. По дороге. К только что возведенной баррикаде, до которой было шагов двести. Справа несла свои холодные серые воды река, слева стояли неубранные стожки сена, маленькие, островерхие, напоминающие жилища ведьм. Тощая корова со сломанным рогом проводила их равнодушным взглядом. Неподалеку сидели несколько понурых беженцев.
– Сэр!
Харпер сумел догнать лейтенанта, опередившего своих солдат на десяток шагов.
– Что, сержант?
Всегда «сержант». Хоть бы раз назвал Патриком или Пэтом.
– Что мы делаем, сэр?
– Атакуем баррикаду.
– Они ж нас выпотрошат, сэр. Эти ублюдки вывернут нас наизнанку.
Впереди драгуны поднимали карабины. В отличие от винтовки карабин – оружие гладкоствольное и, следовательно, неточное, а раз так, то драгуны будут ждать до последнего, но потом дадут залп, и этот залп будет помощнее того, на который способны британцы.
– По-моему, они это знают, – добавил Харпер. – Сэр.
Шарп был согласен с ним, хотя и не ответил. Приказав пристегнуть штыки, он рассчитывал испугать, зная, что солдат со штыком выглядит для врага куда страшнее. Но драгуны, похоже, попались не из робких, и блеск стали не произвел на них ни малейшего впечатления. Шарп знал, что должен сдаться, и, наверное, сделал бы это, но как сдаваться, когда никто даже не выстрелил? Он добавил шагу, рассчитывая, что хотя бы один драгун выстрелит и это будет для него сигналом остановиться, бросить саблю на землю и спасти своим людям жизнь. Решение, что и говорить, неприятное, и если только Господь не совершит чуда…
– Сэр? – пропыхтел Харпер, с трудом поспевая за офицером. – Они нас перестреляют!
– В строй, сержант, это приказ.
Достаточно будет и того, что драгуны подстрелят его одного.
– И вас, к чертям, убьют!
– А может, испугаются и побегут, – бросил через плечо Шарп.
– Боже, спаси Ирландию! Да зачем же им бежать?
– Потому что Богу нравятся зеленые куртки. Почему ж еще.
И тут французы не выдержали и побежали.

Глава вторая

Шарпу везло всегда. Не по-крупному – его матерью была потаскуха с Кэт-лейн, умершая при родах и не успевшая ни разу приласкать единственного сына, а детство прошло в мрачном лондонском приюте, за хмурыми стенами которого о питомцах не заботился никто, – а в тех мелочах, когда успех отделяет от поражения ширина пули. Фортуна свела его в темном туннеле с загнанным в ловушку султаном Типу, и она же обезглавила при Ассайе адъютанта сэра Артура Уэлсли, так что, когда конь генерала пал от удара пики и сам он оказался в окружении врагов, именно Шарпу случилось быть рядом и спасти будущего герцога от неминуемой смерти. Все удача, чистая удача, в которую Шарп и сам порой не верил, как не верил сейчас, когда увидел, как драгуны вдруг выбрались из-за баррикады и пустились наутек. Что такое? Уж не помер ли он? Или ему все снится? Огрели по башке, вот и мерещится всякое. Но потом за спиной у него раздались восторженные крики, и Шарп понял, что ничего ему не снится. Противник дал деру, и это значило, что он будет жить и дальше и его люди не пойдут в плен к лягушатникам.
В следующее мгновение лейтенант услышал мушкетную стрельбу и понял, что драгун атаковали с тылу. Пороховой дым висел между вытянувшимися вдоль дороги домами и поднимался над садом, расположенным на середине склона того самого холма, на вершине которого расположилось вытянутое белое здание с пологой крышей – то ли школа, то ли лазарет. В следующий момент Шарп был уже у баррикады и, прыгнув на первую лодку, поскользнулся на свежей, еще не высохшей смоле и едва не упал. Драгуны, отвернувшись от него, стреляли по окнам, но потом один из них обернулся, увидел британцев и что-то крикнул. Из-за двери дома у реки выскочил офицер. Шарп, спрыгнув с лодки, рубанул его саблей по плечу и толкнул на выбеленную стену. В него выстрелили. Пуля застряла где-то в ранце, и Шарп, врезав офицеру коленом между ногами, бросился к тому, кто в него стрелял. Теперь француз отступал, пятясь и бормоча что-то вроде «non… non». Шарп ударил его клинком по голове, только вот удар получился скользящий и лишь оглушил врага, который тем не менее свалился и попал под ноги набежавших британцев. Призывов Харпера остановиться и дать залп никто не слушал. Зеленые куртки, как называли стрелков из-за цвета формы, били врага штыками, и в конце концов драгуны не выдержали удара с двух сторон. Крохотное пространство между домами заполнилось пороховым дымом, криками, воплями, эхом выстрелов и запахом крови. Парни Шарпа дрались с яростью и ожесточением, каких, похоже, не ожидали французы. Драгуны привыкли воевать «по-благородному», сидя в седле, а эта дикая бойня больше напоминала пьяную стычку в баре или казарме. В результате они предпочли покинуть поле боя и отступить к реке, на берегу которой пощипывали травку их оставленные лошадки. Шарп прокричал своим, чтобы не отвлекались и продолжали движение на восток:
– Пусть уходят! К черту! На хрен их! – Два последних слова были явно взяты не из армейских наставлений, а позаимствованы из вокабулярия любителя собачьих боев. Сзади подступала французская пехота, да и кавалерии поблизости хватало, и Шарп видел своей главной задачей уйти как можно скорее и дальше от Порто. – Сержант!
– Слышу, сэр! – отозвался Харпер и, метнувшись в переулок, оторвал от француза рядового Танга. – Давай, Исайя! Уходим. Шевели культями!
– Я его убью, сержант! Я убью эту паскуду!
– Он уже сдох! Двигай в строй!
Где-то неподалеку стройно ударили карабины. Засвистели пули. Спасающийся бегством драгун зацепился за валявшуюся на земле плетеную вершу и растянулся во дворе рядом с убитым соотечественником, успевшим в последний момент ухватиться и стащить с веревки сушившееся белье. На белых простынях темнели пятна крови. Гэтейкер прицелился в убегающего драгуна, но Харпер схватил его за руку и потащил за собой:
– Уходим! Уходим!
Слева мелькнуло что-то синее, и Шарп, вскинув саблю, повернулся, но увидел, что это португальцы.
– Это свои! – крикнул он. – Осторожно, это свои!
Португальцы, спасшие стрелков от расстрела или бесславной сдачи в плен своевременным ударом в тыл драгунам, теперь спасались вместе с британцами.
– Живей! Живей! – подгонял отстающих Харпер.
Некоторые из стрелков уже выбились из сил и перешли на шаг, однако тут их подогнали ударившие за спиной выстрелы. Бо́льшая часть пуль прошла выше, лишь одна срикошетила от придорожного камня и ранила Тарранта в бедро. Парень с криком упал, и Шарп схватил его за воротник и потащил за собой.
Дорога и река уходили влево. На берегу появились деревья и кусты. Лес был близко. Может быть, и слишком близко от города, чтобы чувствовать себя комфортно, тем не менее достаточно далеко, чтобы передохнуть и реорганизоваться.
– К деревьям! К деревьям!
Таррант кричал от боли, но все же кое-как ковылял, оставляя за собой кровавый след. Шарп дотащил его до деревьев и отпустил. Раненый свалился на траву.
– Пересчитайте всех, сержант, – распорядился Шарп.
Португальцы расположились рядом и уже начали перезаряжать оружие. Лейтенант снял винтовку и выстрелил в драгуна, оторвавшегося от товарищей в горячке преследования. Конь вздыбился, сбросив всадника. Другие драгуны обнажили сабли, готовые устремиться в атаку, но тут офицер прокричал какую-то команду, и они остались на месте. По крайней мере, французу хватило ума понять, насколько опасно атаковать укрывшегося за деревьями и успевшего перезарядить мушкеты противника. Лучше уж подождать, пока подойдет пехота.
Дэниел Хэгмэн достал из кармана те самые ножницы, которыми еще недавно подстригал командира, и разрезал на Тарранте окровавленные штаны. Шарп увидел, как он нахмурился, едва посмотрев на рану.
– Похоже, сэр, парень лишился сустава.
– Не сможет идти?
– Ему уже не ходить, сэр. Никогда.
Таррант зло выругался. В роте он был одним из тех, от кого всегда можно было ждать неприятностей, угрюмый, злобный, никогда не пропустит возможности напиться или подраться. Зато в трезвом состоянии – отличный стрелок, никогда не теряющий выдержки, как бы ни складывалась ситуация.
– Ничего, Нед, – успокоил его Хэгмэн. – Жить будешь.
– Помоги мне, – обратился Таррант к своему приятелю Уильямсону.
– Оставь, – приказал Шарп. – Забери винтовку, боеприпасы и штык.
– Его нельзя здесь оставлять.
Уильямсон встал на пути Хэгмэна, который попытался снять с раненого винтовку.
Шарп схватил Уильямсона за плечо и рывком отбросил в сторону:
– Я сказал оставить его!
Бросать своего – поганое дело, тем не менее командир не должен подвергать опасности всех из-за одного раненого. К тому же французы позаботятся о нем куда лучше. Человек попадет в лазарет, им займутся французские врачи, и если он не умрет от гангрены, то, возможно, его когда-нибудь обменяют на пленного француза. Таррант вернется домой калекой и, скорее всего, закончит дни в приходском работном доме. Шарп отправился на поиски Харпера. Пули срубали ветки и стряхивали листья, сыпавшиеся на землю в тонких полосах света.
– Пропавшие есть? – спросил он сержанта.
– Нет, сэр. Что с Таррантом?
– Пуля в бедро. Придется оставить здесь.
– Невелика потеря, – подвел итог Харпер, хотя до того, как Шарп произвел его в сержанты, ирландец был едва ли не ближайшим приятелем Тарранта.
Вот что могут сделать с человеком три нашивки, подумал лейтенант. Он перезарядил винтовку, опустился на колено у лаврового дерева и посмотрел в сторону французов. Большинство драгун остались в седле, а человек десять спешились и постреливали по роще из карабинов, полагаясь скорее на удачу, но вскоре к ним должна была подтянуться пехота, и тогда положение изменится. Пора уходить.
– Сеньор.
Молоденький португальский офицер выступил из-за дерева и поклонился Шарпу.
– Некогда. Потом. – Грубить не хотелось, но сейчас было не до любезностей. – Дэн! – крикнул Шарп, отстранив португальца. – Ты оружие у Тарранта забрал?
– Так точно, сэр.
Винтовку раненого Хэгмэн повесил на плечо, патронная сумка болталась на ремне. Оставить врагу бейкеровский штуцер, лучшее стрелковое оружие в мире, лейтенант не мог – этого только им не хватало.
– Сюда! – Он указал на север от реки.
С дороги лейтенант сошел намеренно. Повторяя путь реки, она шла по берегу, почти лишенному растительности и не предлагающему препятствий для кавалерии, тогда как тропинка на север вилась между деревьями, которые можно было использовать для укрытия. По мере того как склон становился все круче, лес редел, а потом и вовсе уступил место дубовым рощицам – дуб выращивали здесь специально из-за толстой коры, из которой делали пробки для знаменитого вина. Шли быстро, и первую остановку Шарп сделал только через полчаса, когда они достигли края рощи и посмотрели вниз, на занятую под виноградники широкую долину. На западе еще виднелся город, дым от его пожаров тянулся к дубам и виноградникам. Люди отдыхали. Шарп опасался преследования, да только французам, наверное, хотелось не гоняться за горсткой солдат с риском получить пулю, а шарить по домам зажиточных горожан.
Португальские солдаты не отставали от британцев, и их молодой офицер, уже подходивший к лейтенанту раньше, повторил попытку. Был он высок и строен, а его форма даже не успела помяться. Пистолет на поясе такой чистый, как будто из него еще ни разу не стреляли. Красивое лицо портили, правда, чересчур тонкие черные усики. Все в нем говорило, что перед вами джентльмен и приличный человек, и это впечатление лишь усиливали темные и какие-то печальные глаза, что, впрочем, можно было объяснить падением его любимого города.
– Сеньор? – Он снова поклонился Шарпу.
– Я не говорю по-португальски.
– Я лейтенант Виченте, – на хорошем английском представился португалец.
Его темно-синий мундир с красными обшлагами и высоким красным воротником украшали серебряные пуговицы и белая окантовка. На голове –барретина , особого рода кивер, добавлявший к его и без того немалому росту еще шесть дюймов, с вышитым числом «18». Молодой португалец явно запыхался, на лице его блестел пот, но мелкие неудобства не заставили его забыть о манерах.
– Поздравляю вас, сеньор.
– Поздравляете меня? – не понял Шарп.
– Я видел вас на дороге под семинарией. Думал, вы собираетесь сдаться, но вы атаковали. Это… – Виченте нахмурился, подбирая подходящее слово, – это большая храбрость. – Он отступил на шаг, снялбарретину и снова поклонился, чем немало смутил Шарпа. – Поэтому я со своими людьми и ударил французам в тыл.
– Никакая это не храбрость, а самая обычная глупость.
– Нет-нет, вы проявили редкую храбрость, заслуживающую уважения и преклонения.
Шарпу показалось, что португалец уже готов отсалютовать ему саблей, а потому поспешил предотвратить неуместную сцену вопросом о том, какими силами располагает его новый знакомый.
– Нас тридцать семь человек, сеньор, – с серьезным видом ответил Виченте. – Мы из Восемнадцатого полка. – По его словам, полк защищал самодельные укрепления на северной окраине города, а потом отступил к мосту, где и рассеялся, когда началась паника. Лейтенант отправился на восток с группой из тридцати семи человек, из которых лишь десять были солдатами его роты. – Нас было больше, – признался он, – намного больше. Но большинство разбежались. Один из моих сержантов назвал меня дураком и сказал, что мы не должны вам помогать, и мне пришлось застрелить его, чтобы не распространял панику. Со мной пошли только добровольцы.
Несколько секунд Шарп просто смотрел на португальского лейтенанта.
– Что вы сделали? – спросил он наконец.
– Повел этих людей вам на выручку. В моей роте я остался единственным офицером, так кому же было принимать решение? Капитан Роха погиб на редуте, а остальные… я не знаю, что с ними сталось.
– Я не о том, – перебил его Шарп. – Вы застрелили сержанта?
Виченте кивнул:
– Меня, конечно, отдадут под суд. Объясню, что того требовали обстоятельства. – В глазах его блеснули слезы. – Но он сказал, что вы все покойники, а мы – разбиты. Призывал солдат снимать форму и дезертировать.
– Вы правильно поступили, – сказал Шарп, все еще удивленно разглядывая молоденького лейтенанта.
Виченте отвесил очередной поклон:
– Вы льстите мне, сеньор.
– Перестаньте называть меня сеньором – я такой же лейтенант, как вы.
Виченте отступил на полшага, глаза его округлились от изумления.
– Вы… – начал он и не договорил, поняв, что вопрос прозвучит грубо. Шарп был лет на десять старше португальца, и тот факт, что он все еще ходил в лейтенантах, говорил вроде бы не в его пользу – к тридцати годам офицер обычно достигал более высокого звания. – Но я уверен, сеньор, – продолжал Виченте, – вы все равно старше.
– Как это? – не понял Шарп.
– Я ношу это звание всего лишь две недели.
Теперь уже удивился Шарп:
– Две недели?
– Я, конечно, прошел небольшую подготовку и во время занятий много читал о подвигах великих солдат.
– Занятий?
– Я стряпчий, сеньор.
– Стряпчий! – Шарп не смог скрыть инстинктивного отвращения.
Он вышел в жизнь из лондонских трущоб, и каждый, кто родился и провел там какое-то время, знал, что половина зла в мире – от законников. Законники – слуги дьявола, сопровождающие людей, мужчин и женщин, к виселице. Законники – злодеи, распоряжающиеся бейлифами и плетущие силки и капканы из законов и статутов. Потом, разбогатев на своих жертвах, они становятся политиканами и изобретают такие законы, которые сделают их еще богаче.
– Ненавижу стряпчих, – проворчал Шарп с чувством, потому что вспомнил леди Грейс и все то, что случилось после ее смерти, и как стряпчие обобрали его до последнего пенни. Он вспомнил Грейс и их умершего ребенка, и воспоминание напомнило о горе, а горе ударило в голову. – Ненавижу законников.
Сбитый с толку откровенной враждебностью Шарпа, Виченте попытался как-то оправдаться:
– Я был юристом до того, как вступил в армию. Я работал на компанию «Реал Вилья», которая занимается регуляцией торговли вином.
– Если б мой ребенок захотел стать юристом, я бы задушил его собственными руками да еще нассал бы на его могилу.
– Так вы женаты, сеньор? – вежливо осведомился португалец.
– Ни хрена я не женат.
– Наверное, я неправильно вас понял. – Виченте кивнул в сторону отдыхающих солдат. – В общем, сеньор, я здесь. Может быть, нам стоит объединить силы.
– Может, – неохотно согласился Шарп, – но давайте проясним один момент. Если вы носите звание всего лишь вторую неделю, то командую тут я. И чтоб никакие хреновы законники под ногами не вертелись.
– Конечно.
Виченте нахмурился, как будто обиделся на Шарпа за то, что тот констатировал очевидное.
Чертов законник, думал Шарп. Надо ж такому случиться. Он понимал, что вел себя грубо в отношении молодого португальца, которому достало смелости расстрелять сержанта и повести своих людей на помощь чужакам. Надо бы извиниться, но Шарп только оглядывался, стараясь понять, где находится, пытаясь обнаружить погоню и определить, где он и что делать дальше. В конце концов лейтенант достал подзорную трубу, подарок сэра Артура Уэлсли, направил ее туда, откуда они пришли, и через несколько минут увидел то, что ожидал увидеть. Пыль. Пыль, поднятая сапогами, копытами и колесами. Может быть, беженцы, бредущие из города по прибрежной дороге. Может быть, французы.
– Думаете переправиться на южный берег? – спросил Виченте.
– Да. Но ведь мостов через реку поблизости нет, верно?
– До самого Амаранте. Там другая река, Тамега… как это по-вашему… Боковая река, да? Нет… нет… приток, вот! Тамега – приток Дору, но через Дору там есть мост. Место называется Песо-да-Регуа.
– А лягушатники на дальней стороне Тамеги, так?
Виченте покачал головой:
– Нам сказали, что там генерал Сильвейра.
Между «мы знаем» и «нам сказали», подумал Шарп, большая разница.
– А паром через Дору где-нибудь неподалеку есть?
Португалец кивнул:
– Да, в Барка-д’Авинташ.
– Это близко?
Виченте ненадолго задумался:
– Примерно полчаса пешком. Может быть, меньше.
– Так близко? – Но если паром так близко к городу, то французы уже наверняка там. – А сколько до Амаранте?
– Завтра можем быть там.
– Завтра, – эхом повторил Шарп и, сложив подзорную трубу, уставился на юг.
Что там за пыль? Кто ее поднял? Французы? Выступили к Барка-д’Авинташ? Воспользоваться паромом было бы намного удобнее, ведь он куда ближе, но это и рискованнее. Что, если там беженцев ожидают французы? А если они еще не догадываются о существовании переправы? Выяснить можно только одним способом.
– Как нам попасть в Барка-д’Авинташ? – спросил он, кивая в сторону вьющейся между дубами тропинки. – Этой же дорогой?
– Есть другая, более короткая.
– Тогда ведите.
Кое-кто из солдат уснул, однако Харпер живо всех растолкал, и через несколько минут они уже спустились за Виченте и другими португальцами в тихую долину с аккуратными рядами виноградных лоз. Потом поднялись на холм и пересекли поле с копнами прошлогоднего сена. Никакой тропинки видно не было, но Виченте шел уверенно.
– Вы знаете, куда идете? – недоверчиво спросил через некоторое время Шарп.
– Я знаю эту местность, – успокоил стрелка португалец. – Знаю очень хорошо.
– Выросли здесь?
Виченте покачал головой:
– Я рос в Коимбре. Это к югу отсюда. Довольно далеко. Но местность мне знакома, потому что… э… я принадлежу… принадлежал к тем, кто единится с природой.
– Единится с природой? – недоверчиво повторил Шарп. – И кто ж это такие?
Молодой лейтенант покраснел:
– Мы, сеньор… философы и поэты.
Пораженный, Шарп отреагировал не сразу.
– Кто?
– Философы, сеньор, и поэты.
– Господи Исусе…
– Мы верим, сеньор, – продолжал, воодушевляясь, Виченте, – что вдохновение можно найти в природе. Понимаете, луга и поля – это естественное, природное, а города созданы людьми, и потому они – прибежище порока и зла. Кто желает отыскать естественную доброту и простоту, ищет их в полях и лугах. – Он не всегда мог найти нужное английское слово или выражение для своих мыслей. – Понимаете, мы верим, что в мире есть природная доброта, и пытаемся ее найти.
– Значит, вы приходите сюда за вдохновением?
– Да, да, – закивал Виченте.
Вдохновенный законник все равно что крыса, налакавшаяся бренди.
– Позвольте предположить, – проговорил Шарп с почти неприкрытой насмешкой, – что все ваше сообщество рифмоплетов-философов состояло исключительно из мужчин. Женщин ведь среди вас не было, а?
– Как вы догадались? – изумился Виченте.
– Просто предположил.
Виченте кивнул:
– Дело не в том, конечно, что нам не нравятся женщины. Вы не думайте, мы не против их компании, но они не проявляют желания присоединяться к нашим дискуссиям. Мы были бы только рады, но… – Голос его стих сам собой.
– Женщины такие, – согласился Шарп. Он уже понял, что женщины предпочитают общество мошенников приятному разговору на возвышенные темы с милыми, серьезными молодыми людьми, вроде лейтенанта Виченте, лелеющими романтические мечты и вырастившими у себя под носом эти жалкие усики, чтобы казаться старше и мудрее. – Скажите-ка мне кое-что, лейтенант.
– Хорхе, – перебил его португалец. – Меня зовут Хорхе. Как вашего святого Георгия.
– Вы сказали, что проходили подготовку. На солдата. И что же это была за подготовка?
– Нам читали лекции.
– Лекции?
– Да, по истории военного искусства. О Ганнибале, Александре и Цезаре.
– Книжная мудрость, – фыркнул презрительно Шарп.
– Юристу без книжной мудрости не обойтись, тем более юристу, который спас вам жизнь, лейтенант.
Шарп хмыкнул, понимая, что заслужил упрек:
– Так что там случилось? Ну, когда вы спасли меня? Вы застрелили своего сержанта, но почему вас не слышали французы?
Виченте задумчиво нахмурился:
– Буду честен с вами, лейтенант. Сержанта я застрелил еще до того, как увидел вас. Он призывал солдат сбросить форму и разбегаться. Одни слушали его, другие нет, вот мне и пришлось применить оружие. Все это очень печально. Большинство моих людей сидели тогда в таверне около реки, поблизости от того места, где французы построили баррикаду. – (Шарп никакой таверны не заметил, но, с другой стороны, ему было не до этого.) – А потом я увидел вас. Сержант Мачедо, – лейтенант кивнул в сторону крепкого, смуглолицего мужчины, ковылявшего вслед за ними, – хотел отсидеться в таверне, а я говорил, что пришло время сразиться за Португалию. Не могу сказать, что меня все послушали, поэтому я вынул пистолет и вышел на дорогу. Думал, что погибну, но кто-то же должен был подать пример.
– И они пошли за вами?
– Пошли, – кивнул Виченте. – И сержант Мачедо показал себя с самой лучшей стороны.
– Вы хоть и чертов законник, а солдат неплохой.
– Да? – удивился молодой португалец, но Шарп знал: в такой ситуации вывести людей из таверны под пули и сабли драгун может только прирожденный вожак.
– И что же, все ваши поэты и философы вступили в армию? – спросил он.
Виченте смущенно отвел глаза и опустил голову:
– Увы, некоторые перешли на сторону французов.
– Как так?
Лейтенант пожал плечами:
– Многие полагают, сеньор, что будущее человечества связано с теми идеями, которые провозгласили французы. Мы, португальцы, немного старомодны, и, как результат, некоторые находят вдохновение в трудах французских мыслителей. Они отвергают церковь и старинные обычаи. Они против монархии и незаслуженных привилегий. Их идеи волнуют и будоражат. Вы ведь знакомы с ними?
– Нет.
– Но мне родина дороже месье Руссо, – грустно признался Виченте, – поэтому, прежде чем стать поэтом, придется побыть солдатом.
– Вот и правильно, – одобрил Шарп. – В жизни всегда надо выбирать что-то полезное. – Они поднялись на бугорок, и Шарп, увидев впереди реку и небольшой поселок, поднял руку, останавливая Виченте. – Это и есть Барка-д’Авинташ?
– Да.
– Черт бы их побрал. – Он даже плюнул с досады – французы уже были здесь.
Река мягко изгибалась в обход слегка тронутых синевой холмов, и между ней и отрядом лежали лужки, виноградники, деревушка, ручеек и… – чтоб им пропасть! – французы. И снова драгуны. Большинство спешились и расхаживали по поселку с самым беззаботным видом, словно им было наплевать на весь мир.
Шарп, отступив за кусты, махнул своим рукой – вниз!
– Сержант, развернуться в боевой порядок!
Предоставив сержанту заниматься делом, он достал подзорную трубу.
– Что мне делать? – спросил Виченте.
– Ждать.
Шарп подкрутил стекло и не в первый уже раз подивился четкости увеличенного образа – видны даже дырки на сбруе лошадей, которых кавалеристы оставили на привязи к западу от деревни. Он посчитал животных. Получилось то ли сорок шесть, то ли сорок восемь. Значит, французов там человек пятьдесят. Шарп сдвинул подзорную трубу левее и увидел поднимающийся за деревней – может быть, с берега реки – дым. Через бежавший с севера ручеек был переброшен небольшой каменный мост. Никого из жителей лейтенант не обнаружил. Ушли? Дорога в Порто выглядела пустынной. Все указывало на то, что драгун прислали в Барка-д’Авинташ только как патруль.
– Пэт?
– Сэр? – Харпер повернулся и, пригнувшись, шагнул к нему.
– Будем наступать.
Харпер взял у лейтенанта подзорную трубу и добрую минуту рассматривал деревню.
– Сколько их там? Сорок? Пятьдесят?
– Около того. Пусть все проверят винтовки. – Оставив сержанта с дорогим инструментом, Шарп отправился на поиски Виченте. – Соберите своих людей. Я хочу с ними поговорить. Будете переводить.
Португальцы собрались быстро, все тридцать семь человек. Большинство чувствовали себя неудобно, очевидно задаваясь вопросом, почему ими командует чужестранец.
– Меня зовут Шарп. Я лейтенант, но шестнадцать лет был солдатом. – Он подождал, пока Виченте переведет сказанное, потом показал на самого юного солдата, парнишку, которому никак не могло быть больше семнадцати, а скорее года на три меньше. – Ты еще не родился, когда я уже таскал мушкет. Да, таскал мушкет. Потому что был солдатом. Рядовым. – Виченте бросил на него изумленный взгляд. Шарп не обратил на него внимания. – Я дрался во Фландрии. Дрался в Индии. Дрался в Испании и в Португалии. И скажу вам так: я ни разу не проиграл. Никогда.
Португальских солдат только что вышибли из города, их гордость была уязвлена, и вот теперь они видели перед собой человека, заявлявшего, что он не испытал горечи поражений, что он непобедим. Они видели шрам на суровом лице, жесткость во взгляде и верили ему.
– Сегодня мы будем драться вместе, а значит, победим. Мы выгоним чертовых французишек из Португалии! – (Некоторые из слушателей заулыбались.) – Забудьте о том, что случилось раньше. Вы не виноваты. Вами ведь командовал епископ! Какой от епископа может быть толк? С таким же успехом можно ходить в бой под командой законника! – (Виченте укоризненно посмотрел на него, тем не менее перевел последнее предложение, причем перевел, похоже, правильно, потому что солдаты заухмылялись.) – Мы загоним этих ублюдков обратно во Францию, – продолжал лейтенант, – и за каждого убитого португальца и британца положим десяток лягушатников. – (Некоторые из слушателей в знак одобрения застучали прикладами мушкетов о землю.) – Но прежде чем мы пойдем в бой, я хочу, чтобы вы услышали мои правила. Правил всего три, и вам лучше намотать их себе на ус, потому что тому, кто нарушит хотя бы одно, я переломаю кости.
Переводя последние слова, Виченте немного занервничал.
Шарп подождал. Поднял палец:
– Не напиваться без моего разрешения.
Второй палец:
– Не воровать, если только вы не помираете с голоду.
Португальцы заулыбались. Шарп поднял третий палец:
– И драться так, как будто сам дьявол хватает вас за хвост. Вот так! Не напиваться. Не воровать. И драться как черти. Понятно?
Они подождали перевода и закивали.
– Ладно, – продолжал Шарп. – Будем драться. Сейчас вы построитесь в три шеренги и ударите по драгунам. – Он предпочел бы построиться в две шеренги, но в две умели драться только британцы. Все прочие армии использовали три и больше, хотя при таком построении ширина фронта получалась очень незначительная. – Стрелять только по команде лейтенанта Виченте. На него можно положиться. Он хороший солдат, ваш лейтенант. – (Виченте покраснел и, возможно, внес некоторые коррективы в слова британца, хотя суть сохранил, что было видно по усмешкам на лицах его подчиненных.) – Проверьте, чтобы у всех были заряжены мушкеты. Заряжены, но не взведены. Нельзя, чтобы враг раньше времени понял, что мы здесь, только потому, что какой-то придурок взвел курок. А теперь устройте себе праздник! Пролейте кровь! – Закончив на этой кровожадной ноте, Шарп вернулся к Харперу и опустился рядом с ним на колено. – Чем занимаются? – Он кивнул в сторону драгун.
– Пьют, – ответил ирландец. – А вы? Наставили на путь истинный?
– То есть?
– Ну, не напиваться, не красть, драться как черти. Обычная проповедь мистера Шарпа.
Лейтенант улыбнулся, забрал у Харпера подзорную трубу и направил ее на деревню, по которой, присосавшись к винным бурдюкам и расстегнувшись, бродили с десяток драгунов. Другие обыскивали оставленные жилища. Выскочившую из одного дома женщину в разорванном черном платье схватил и потащил за собой полупьяный француз.
– Я думал, они все ушли, – сказал Шарп.
– Нет. Мне уже двое или трое на глаза попались, да еще сколько попрятались. – Харпер погладил ложе винтовки. – И что мы с ними будем делать?
– Подергаем за нос, а когда они разозлятся и полезут сами, перебьем.
Лейтенант сложил подзорную трубу, убрал инструмент в карман и, повернувшись к Харперу, объяснил, как именно намерен это сделать.
Немаловажную роль в его плане играл виноградник. Посаженные тесно лозы протянулись плотными рядами от речушки с одной стороны до леска в другом конце деревни. Ряды эти рассекала одна-единственная тропинка, проложенная для удобства виноградарей. Такое месторасположение позволяло стрелкам подобраться к Барка-д’Авинташ почти вплотную. Два выставленных французами беспечных часовых никакой опасности не обнаружили – окружающий пейзаж казался им настолько тихим и умиротворенным, что один даже позволил себе отложить карабин и зарядить табачком трубочку. Шарп послал людей Виченте к тропинке, а своих парней поближе к загороженному лужку, на котором пощипывали травку лошади. Распределив солдат, он улегся, поднял винтовку, нашел опору для нее в виде загрубелых корней лозы, прицелился в ближайшего часового и потянул спусковой крючок.
Приклад ударил в плечо. Звук выстрела еще прыгал между стенами деревенских домов, когда другие открыли огонь по лошадям. Первый же залп поразил шесть или семь животных. Убитые лошади свалились, раненые громко ржали и метались, а два скакуна, вытащив из земли колышки, перемахнули через изгородь, сделали круг и наверняка бы унеслись, если бы за первым залпом не последовал второй. И снова ржание, хрип, стук копыт и кровавая пена. Наблюдавшие за деревней стрелки ударили по первым бегущим к загону драгунам. Солдаты Виченте оставались в винограднике и пока никак не обнаруживали свое присутствие. Подстреленный часовой полз по улочке, волоча ногу и оставляя за собой кровавый след. Дым рассеялся, и Шарп выстрелил еще раз, теперь уже в офицера, спешившего наравне с другими отвязать и увести в безопасное место своего скакуна. Для многих кавалеристов лошади – главное, бесценное достояние, и они спасали их, невзирая на опасность. Наконец офицер, первым понявший, что животных не спасти, не уничтожив тех, кто стреляет по ним, прокричал драгунам, чтобы они построились и атаковали виноградник.
– Бейте по лошадям! – крикнул Шарп.
Работа, что и говорить, не самая приятная, и от кровавой бойни с участием несчастных, ни в чем не повинных лошадок сжимались самые очерствевшие сердца, но лейтенант не позволял своим людям остановиться. Уцелевшие под огнем драгуны бросились к винограднику в полной уверенности, что имеют дело с горсткой партизан. Драгуны – это конная пехота, и потому они вооружены карабинами, короткими мушкетами, с которыми можно драться в пешем строю. Впрочем, в бою многие отдавали предпочтение длинным и прямым кавалерийским саблям. Сообразив, что стреляют из виноградника, они машинально устремились к дорожке. Шарп именно так и думал – кому захочется продираться через переплетенные лозы, если есть тропинка? – и поставил португальцев поближе к ней. В какой-то момент он едва не бросился туда, чтобы самому взять командование, но сдержался.
И не пожалел.
Виченте отдал приказ, и его люди появились перед французами, словно выросли из-под земли. Португальский лейтенант проявил завидное хладнокровие. Запутавшиеся в лозах кавалеристы попытались свернуть в сторону, однако было поздно. С правого фланга по ним ударили стрелки Харпера. Драгуны заметались. Над виноградником поплыл пороховой дым.
– Примкнуть штыки! – крикнул Шарп.
Больше дюжины драгунов уже нашли свою смерть, остальные пустились наутек. Французы думали, что столкнулись с партизанами, деревенщиной, не имеющей представления об искусстве войны, но наткнулись на настоящих солдат, которые проделали изрядную брешь в центре их не отличающегося стройностью строя. К тому же они лишились половины лошадей, а из виноградника на них наступала ощетинившаяся штыками пехота. Португальцы переступили через убитых и надвинулись на уцелевших. Один француз, перекатившись на спину, вскинул руку с пистолетом, и Виченте выбил оружие ударом сабли, а потом отбросил его в речку. Уцелевшие драгуны метнулись к лошадям, и Шарп приказал своим солдатам удерживать их пулями, а не штыками.
– Не давайте им опомниться! Гоните! – кричал он. – Лейтенант! – Шарп отыскал взглядом Виченте. – Занимайте деревню! Купер! Танг! Слэттери! Заберите оружие у раненых!
Французов нужно было отогнать как можно дальше, но и оставлять в тылу легкораненых тоже опасно. Португальцы уже разбегались по деревне, открывали двери, проверяли дома. Собирались у небольшой церкви, стоявшей рядом с мостом.
Шарп побежал к загону. Несколько драгун пытались подобраться и отвязать уцелевших лошадей, и стрелки отгоняли их пулями. Лейтенант быстро пересчитал оставшихся целыми животных – их в его распоряжении было около дюжины.
– Дэн! Пристрели раненых, чтоб не мучились. Пендлтон! Харрис! Кресэйкр – туда! – Он указал на северную стену загона.
Драгуны убежали в этом направлении и, скорее всего, укрылись за деревьями в сотне шагов от лужка. Конечно, трое не смогли бы остановить контратаку французов, если бы последние решились на таковую, и Шарп знал, что пикет придется усилить, но прежде требовалось убедиться, что неприятель не укрылся в деревенских домах, садах и огородах.
Барка-д’Авинташ оказалась небольшим селом с парой десятков домишек, растянувшихся вдоль дороги, которая шла берегом реки. На присутствие здесь парома указывала пристань, а вот дым, замеченный Шарпом еще раньше, поднимался от напоминающего баржу плавсредства с тупым носом и дюжиной уключин. Верхняя часть корпуса сгорела почти целиком, а нижняя ушла под воду. Некоторое время лейтенант смотрел на бесполезную лодку, потом смерил взглядом расстояние между берегами – пожалуй, за сотню ярдов – и выругался.
Словно из ниоткуда, нарисовался Харпер.
– Господи, – пробормотал ирландец, увидев сгоревший паром, – теперь от этой штуки пользы мало.
– Что у нас? Раненые есть?
– Ни у кого ни царапины. У португальцев то же самое, все живы. Неплохие ребята, да? И дело знают. – Сержант снова посмотрел на лодку. – Так это и был паром, а?
– Нет, черт возьми, Ноев ковчег, – раздраженно бросил Шарп. – А ты что подумал? – Злился он потому, что рассчитывал переправить своих людей на другой, безопасный берег, но теперь этим надеждам не суждено было сбыться. Они застряли. Шарп шагнул прочь и вдруг повернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Харпер корчит рожу ему в спину. – Нашел таверну?
Харпер с опозданием стер гримасу:
– Никак нет, сэр.
– Ну так найди и выстави часового, а потом пришли к загону еще десяток ребят в помощь тем троим.
– Есть, сэр.
Французы успели поджечь сараи на берегу, и Шарп, отворачиваясь от дыма и стараясь не дышать, принялся выбивать двери. В одном сарае тлели просмоленные сети, другой пустовал, но в следующем обнаружилась выкрашенная черной краской шлюпка с острым, загнутым вверх носом. Навес горел, хотя до шлюпки пламя не добралось, и Шарп потащил ее к выходу и даже вытянул наполовину, когда на помощь к нему подоспел Виченте. Ничего больше им сделать не удалось, два других сарая уже пылали, но, по крайней мере, у них была лодка. Шарп прикинул, что поместиться в ней могло бы с полдюжины человек и переправка всех затянулась бы до вечера. Он повернулся к Виченте, чтобы попросить его найти весла, и с изумлением обнаружил, что молодой лейтенант побледнел, дрожит и только что не плачет.
– В чем дело?
Вместо ответа Виченте махнул рукой в сторону деревни.
– Что там? Французы поиграли с местными дамами, а?
– Поиграли? Я бы это так не назвал, – с горечью ответил португалец. – Мы взяли пленного.
– Только одного?
– Есть еще двое, но этот офицер. – Виченте нахмурился. – Его только потому и взяли, что бриджи подтянуть не успел.
Шарп не стал уточнять, почему француз оказался без штанов, – он и так все понял.
– Что вы с ним сделали?
– Его следует отдать под суд.
– Под суд? – Шарп остановился и уставился на лейтенанта. – Отдать под суд?
– Конечно.
– У нас, в Англии, насильников вешают.
– Но не без суда же, – запротестовал Виченте с такой горячностью, что Шарп понял – португальские солдаты хотели расправиться с французом без лишних церемоний, но лейтенант остановил их под дурацким предлогом. Ему, видите ли, взбрело в голову устроить суд!
– Черт! Вы теперь солдат, а не законник. Какой, к дьяволу, суд? Да ему сердце мало вырвать.
Бо́льшая часть обитателей Барка-д’Авинташ убежали от драгун в лес, однако кое-кто остался, и сейчас эти люди толпились у дома, вход в который охраняли с полдесятка солдат. Перед церковью лежал, уткнувшись лицом в землю, мертвый драгун – без рубашки, мундира, сапог и бриджей. Француз, должно быть, стоял, прислонившись к стене церкви, когда его нашла пуля, потому на камне осталось кровавое пятно. Какая-то собачонка обнюхивала его ноги. Солдаты и сельчане расступились, пропуская Виченте и Шарпа в дом, где сержант Мачедо и еще один солдат охраняли пленного, молодого светловолосого офицера с приятной, но угрюмой физиономией. Француз натянул бриджи, да только не успел их застегнуть и потому просто держал на талии, чтобы не сползали. Увидев Шарпа, он быстро заговорил.
– Знаете французский? – спросил Шарп у Виченте.
– Конечно.
Нет, остановил себя Шарп, португалец вознамерился отдать мерзавца под суд, и, вместо того чтобы допросить, выяснить правду и повесить, он будет выслушивать оправдания и объяснения.
– Харпер! – крикнул лейтенант в открытую дверь. – Доставьте сюда Танга или Харриса.
– Я сам с ним поговорю! – запротестовал Виченте.
– Вам лучше поговорить кое с кем еще.
С этими словами Шарп прошел в заднюю комнату, где сидела девушка лет четырнадцати. Раскрасневшееся лицо, припухлые глаза, сбивчивое дыхание, всхлипы… На плечах – одеяло, на щеке, под глазом, – синяк. Женщина постарше, во всем черном, пыталась утешить несчастную, но та, едва увидев Шарпа, заплакала еще сильнее, заставив лейтенанта в смущении попятиться.
– Расспросите ее, узнайте, что случилось. – Он вышел, увидев вошедшего Харриса. Харрис и Танг были в роте самыми образованными. Танга загнало в армию пьянство, тогда как белобрысый весельчак Харрис клятвенно утверждал, что он доброволец и форму надел только забавы ради. Ну что ж, приключения ему обеспечены, подумал Шарп. – Этого гада поймали со спущенными штанами. – Он кивнул в сторону француза. – На девчонке. Прежде чем мы убьем мерзавца, послушай, что он скажет.
Выйдя на улицу, Шарп приложился к фляжке. Вода была теплая и отдавала железом. Харпер ожидал командира посреди улицы.
– Все в порядке?
– Там еще двое. – Сержант ткнул пальцем в сторону церкви. – Живых.
Вход в церковь охраняли четыре португальских солдата.
– И что они там делают? Молятся?
Ирландец пожал плечами:
– Думаю, укрываются.
– С собой мы их взять не можем. Почему бы не расстрелять?
– Потому что мистер Виченте не разрешил. Сказал, что они пленные, а с пленными надо обращаться с уважением. Он ведь адвокат, мистер Виченте, верно?
– Адвокат, хоть и неплохой парень, – неохотно признал Шарп.
– Как говорится, все хорошие законники червей кормят, а этот меня просто по рукам вяжет, не дает пристрелить тех двух мерзавцев. Говорит, мол, они просто пьяные. Так оно и есть, пьяные. Нализались.
– Пленные нам ни к чему. – Шарп вытер пот со лба и снова надел кивер. Кивер разваливался на части, но с этим он ничего поделать не мог. – Найди Танга и пусть выяснит, что они тут натворили. Если просто выпили приходское вино, то выгоните отсюда, снимите с них все ценное и отправьте туда, откуда они пришли. Но если снасильничали…
– Я знаю, что делать, – хмуро ответил Харпер.
– Ну так делай.
Кивнув сержанту, Шарп прошел мимо церкви к месту впадения речушки в Дору. Местность была открытая, спрятаться негде, и, если бы пришлось отступать из деревни, этой дорогой он бы воспользоваться не решился. Нет, надо поторопиться, и, может быть, им еще удастся переправиться. Пожалуй, надо поискать где-нибудь весла. Или веревку. Снять веревки с колокольни, протянуть через реку и перетягивать лодку как паром. Так ведь наверняка получится быстрее, чем грести.
Шарп еще раздумывал, хватит ли церковных веревок, чтобы соединить два берега, когда из дома вышел Харрис и сообщил, что пленного лейтенанта зовут Оливье, что он из 18-го драгунского полка и, по его утверждениям, никого не насиловал – хотя и попался со спущенными штанами.
– Говорит, французские офицеры так себя не ведут, хотя лейтенант Виченте вроде бы верит девчонке.
– Так что, было или не было? – нетерпеливо спросил Шарп.
– Конечно было, сэр. Сам признался после того, как я врезал ему пару раз. – Харпер улыбнулся. – Но все равно твердит, что это она его хотела. Говорит, ее сержант обидел, а он только утешал.
– Утешал? Вот, значит, как? – рассвирепел Шарп. – То есть он оказался вторым?
– Точнее, пятым, сэр. По крайней мере, девчонка так говорит.
– Чтоб его! – выругался лейтенант. – Повесить урода, да и дело с концом.
Он решительно направился к дому, где с десяток местных жителей с криками наступали на француза, взиравшего на них с пренебрежением, достойным восхищения на поле боя. Защищал француза лейтенант Виченте, который, увидев Шарпа, воззвал к нему за помощью:
– Его нужно доставить в безопасное место и, как полагается, предать суду.
– Я только что рассмотрел дело, – сказал Шарп, – и признал этого Оливье виновным. Вот дам ему по роже и повешу.
Виченте заметно занервничал, однако уступать не собирался:
– Мы не можем так поступать. Нельзя опускаться до уровня варваров.
– Я ее не насиловал, так что меня не вините.
– Мы сражаемся за то, чтобы мир стал лучше, – упрямился португальский офицер.
Несколько секунд Шарп лишь удивленно взирал на Виченте. Неужели он серьезно? Неужели кто-то еще может верить в такую чушь?
– А что случится, если мы оставим его здесь, а?
– Его нельзя оставлять! – запротестовал Виченте, прекрасно понимая, что селяне обойдутся с пленным французом еще хуже, чем Шарп.
– А мне пленные не нужны!
– Мы не можем просто взять и убить его! – Молодой португалец даже покраснел от возмущения и тем не менее не сдавался. – И оставить здесь тоже не можем – это все равно что убить.
– А, делайте что хотите! – Шарп раздраженно махнул рукой.
Лейтенант Оливье по-английски не говорил, но, похоже, понимал, о чем спор, и наблюдал за словесной перепалкой между союзниками, переводя взгляд с португальца на англичанина со вниманием и настороженностью сидящего на ветке ястреба.
– И кто, черт возьми, будет судьей? А присяжными кого назначите?
Ответить Виченте не успел, потому что с западного конца деревни долетел звук выстрела, сразу за ним второй, а потом мушкеты и винтовки затрещали наперебой.
Французы вернулись.

* * *

Подполковнику Джеймсу Кристоферу нравилась гусарская форма. И она идеально ему шла, в чем он снова и снова убеждался, стоя перед большим зеркалом в спальне, поворачиваясь туда-сюда и не находя в отражении ни малейшего изъяна. Чудесно! Восхитительно! Прекрасно! Что бы там ни говорили, а вместе с формой приходит ощущение власти. Должно быть, дело в высоких, с кисточками сапогах и высоком, жестком воротнике, заставляющем держаться прямо, расправив плечи и слегка подняв подбородок. К тому же мундир был пошит так, что подполковнику волей-неволей пришлось втянуть живот, чтобы скосить глаза вниз, застегивая крючки. Форма служила панцирем власти, тогда как элегантности добавляли свисавший с левого плеча ментик с меховой опушкой и сабля на серебряной цепи, которая весело позвякивала, когда подполковник спускался по ступенькам к террасе, где намеревался ждать гостя. Глядя на далекие дымки, поднимавшиеся над захваченным городом, он по привычке энергично жевал зубочистку. С десяток беженцев остановились у ворот в надежде получить немного съестного. Поговорив с ними, Луиш рассказал подполковнику, что на переправе погибли десятки, если не сотни горожан. Беженцы утверждали, что понтонный мост рухнул под огнем французов. Сообщая об этом, Луиш, чью ненависть к французам еще больше распалили эти ложные слухи, смотрел на хозяина так, что тот в конце концов потерял терпение.
– Это же только форма, а не символ измены!
– Французская форма, – проворчал Луиш.
– Ты хочешь, чтобы Португалия освободилась от французов? – резко бросил Кристофер. – Если да, то веди себя почтительно и не обращай внимания на форму.
И вот теперь подполковник расхаживал взад-вперед по террасе, перебрасывая зубочистку из одного уголка рта в другой и поминутно поглядывая на уходящую к холму дорогу. Часы в гостиной пробили три, и звук последнего удара еще висел в воздухе, когда на дальней вершине появилась большая кавалерийская колонна. Задача драгун заключалась в том, чтобы ни беженцы, ни партизаны не потревожили человека, ехавшего на встречу с Кристофером.
Приблизившись к ферме, драгуны – все они были из 18-го полка – свернули к ручью, чтобы напоить коней и стряхнуть с себя дорожную пыль. Некоторые, увидев на Кристофере форму французского гусара, торопливо отсалютовали ему, но большинство сделали вид, что ничего не замечают, и проехали мимо.
Между тем англичанин поспешно вышел к гостю.
Звали его Аржентон, он носил звание капитана и служил адъютантом командира 18-го драгунского полка. Судя по улыбке, с которой француз повернулся к Кристоферу, эти двое были хорошо знакомы.
– А вам идет форма, – заметил капитан.
– Нашел ее в Порто. Принадлежала какому-то бедняге, который попал в плен да и умер от лихорадки. Портной лишь немного ее подогнал.
– И прекрасно справился с работой, – восхищенно подхватил Аржентон. – Теперь вам недостает толькоcadenettes .
– Сadenettes? 
– Косички, – объяснил капитан, дотрагиваясь до висков, где французские гусары отпускали длинные волосы – в знак принадлежности к элите кавалерии. – Некоторые, у кого свои уже не растут, заказывают постижерам ложныеcadenettes , которые пришивают к киверам.
– Не уверен, что мне так уж хочется отпускать косички, – усмехнулся подполковник, – но, возможно, смогу найти девушку с черными волосами и срезать пару прядей. А вы как думаете?
– Отличная идея.
Удостоверившись, что посты расставлены и его вмешательство не требуется, Аржентон благодарно улыбнулся угрюмому Луишу, который подал двум офицерам по бокалуvinho verde , золотисто-белого вина, популярного в долине Дору. Сделав пробный глоточек, капитан, не ожидавший от местного угощения ничего хорошего, удивленно поднял бровь. Был он невысок, строен, с честным лицом и рыжеватыми волосами, слегка влажными от пота. Улыбка у него получилась открытая, словно в ней отразилась вся его натура – искренняя, доверчивая. Кристофер относился к французу с некоторым презрением, но считал его полезным для достижения своих целей.
Аржентон допил вино.
– Слышали, что случилось на переправе у Порто?
– Слуги говорят, что вы разрушили мост.
– Да уж, они скажут. – Капитан с сожалением покачал головой. – Мост сломался сам, не выдержал нагрузки. Несчастный случай, не более того. Прискорбный инцидент, что и говорить, но если бы все эти остались дома и оказали нашим людям достойный прием, ничего подобного никогда не произошло бы и никто бы не пострадал. А теперь что получается? Все обвиняют нас, хотя мы здесь совершенно ни при чем. Мост оказался ненадежный, а кто его строил? Сами же португальцы.
– Инцидент и впрямь достойный сожаления, и все-таки позвольте поздравить: город вы взяли быстро. Прекрасная демонстрация военного искусства.
– Демонстрация получилась бы еще более убедительная, если бы нам противостоял достойный противник.
– Потери, надеюсь, не слишком большие?
– Совершенно незначительные, причем половину мы понесли, когда попали в засаду у реки. В засаду, – капитан укоризненно посмотрел на собеседника, – устроенную, между прочим, британскими стрелками. А ведь мы предполагали, что никаких британских частей в городе нет, не так ли?
– Да их и не должно было быть, – ответил, пожимая плечами, Кристофер. – Я приказал им убраться на южный берег.
– Очевидно, вас ослушались, – с оттенком легкой язвительности заметил Аржентон.
– Эти стрелки… у них кто-нибудь погиб? – поинтересовался Кристофер, в глубине души надеясь услышать известие о смерти лейтенанта Шарпа.
– Не знаю, меня там не было. Оставался в городе. Сами знаете, размещение, обеспечение питанием, выставление пикетов.
– Не сомневаюсь, вы со своими обязанностями справились прекрасно.
С этими словами англичанин повел гостя в дом. Войдя в столовую, француз выразил восхищение плитками камина и незамысловатым железным подсвечником, висевшим над столом. Угощение оказалось по-деревенски простым, но вкусным и сытным и состояло из курицы, бобов, хлеба, сыра и доброго красного вина.
Капитан Аржентон не жалел благодарностей:
– Нам в последнее время пришлось несладко – пайки урезали. Но скоро положение изменится. Нашли в Порто огромный склад, до потолка забитый отличным английским порохом и боеприпасами.
– Вам и этого недоставало?
– Нет, своего у нас в избытке, тем не менее британский порох лучше нашего. У нас плохо с селитрой. Собираем везде, где только можем.
Кристофер поморщился. Лучшая селитра, обязательный компонент для производства пороха, поступала из Индии, и ему всегда казалось, что нехватки ее во Франции испытывать не должны.
– Полагаю, порох был британским подарком Португалии.
– Которая теперь подарила его нам, – добавил Аржентон, – к радости маршала Сульта.
– В таком случае, – заметил Кристофер, – возможно, пришло время испортить маршалу настроение.
– Возможно, – согласился капитан и замолчал, потому что они подошли к тому, ради чего встретились.
А встретились они, чтобы устроить мятеж. Бунт. Или, если угодно, восстание. Кто-то, возможно, счел бы более подходящим слово «заговор». Так или иначе, они задумали нечто, что должно было покончить с войной.
Как объяснил капитан Аржентон, в армии маршала Сульта нарастало недовольство. Все это Кристофер слышал и раньше, но прерывать капитана, взявшегося повторять причины, толкнувшие его на предательство, не стал. Возмущение некоторых офицеров, прежде всего ревностных католиков, вызвало поведение французской армии в Португалии и Испании – осквернение церквей, насилия в отношении монахинь.
– Посягнули даже на святые символы! – с ужасом подвел итог капитан.
– Невероятно! – Кристофер покачал головой.
Другие офицеры просто не терпели Бонапарта. Аржентон, католик и монархист, был готов объединиться даже с теми, кто все еще не расстался с якобинскими идеалами и считал императора предателем революции.
– Доверять им, конечно, нельзя, и все же они могут быть полезны в деле свержения тирании.
– Надеюсь, ваши силы будут только возрастать, – сказал Кристофер.
О существовании заговорщиков-офицеров, готовых выступить против Бонапарта, британское правительство знало давно. Они называли себя филадельфами, и Лондон уже отправлял своих агентов на поиски этого таинственного братства, но со временем пришел к выводу, что численность его незначительна, идеалы и цели туманны, а сторонники слишком расходятся идеологически, чтобы филадельфы могли реально рассчитывать на успех.
Но здесь, в Северной Португалии, противники Бонапарта смогли наконец объединиться в стремлении к общей цели. Впервые о существовании заговора Кристофер узнал из разговора с пленным французским офицером, которого отпустили под честное слово с условием, что он не покинет Брагу и ради собственного же блага останется жить в армейских бараках. Разделив с несчастным пленником бутылку вина, Кристофер и услышал о волнениях в неприятельской армии. Волнениях, толчок которым дали абсурдные амбиции одного-единственного человека.
Человеком этим был Никола Жан де Дье Сульт, герцог Далматский, маршал Франции и командующий вторгшейся в Португалию армией. На протяжении многих лет он наблюдал за тем, как другие становятся принцами и даже королями, и со временем пришел к выводу, что титул герцога слишком малая награда для того, кто послужил императору никак не меньше прочих маршалов. Двадцать четыре года службы, из них пятнадцать генералом и четыре маршалом. При Аустерлице, величайшем из победоносных сражений императора, Сульт покрыл себя славой, затмившей славу, например, Бернадота, который, однако, стал князем Понтекорво. Жером Бонапарт, младший брат императора, бездельник и мот, сделался королем Вестфалии, а маршал Мюрат, хвастун и задира, получил титул неаполитанского короля. Луи Наполеон, еще один брат императора, занял трон короля Голландии. Все эти люди были ничтожествами, тогда как он, Сульт, ценивший себя очень и очень высоко, оставался всего лишь герцогом.
И вот теперь для него открылась наконец подходящая вакансия – освободился древний трон португальских королей. Опасаясь французского вторжения, монаршая семья бежала в Бразилию, и Сульт хотел занять пустовавший престол. Поначалу подполковник Кристофер не поверил французу, но потом поговорил с другими офицерами, попавшими в плен в ходе стычек на северной границе, и все повторили ту же историю. Ни для кого не секрет, говорили они, что Сульт имеет притязания на престол. Однако те же самые офицеры рассказали подполковнику, что амбиции маршала находят отклик далеко не у всех его подчиненных, которым вовсе не по душе драться и страдать вдали от дома только ради того, чтобы Никола Сульт уселся в пустое кресло. Поговаривали о мятеже. И вот когда Кристофер вознамерился узнать, насколько серьезны все эти разговоры, на него и вышел капитан Аржентон.
Переодевшись в штатское платье и выдавая себя за канадского виноторговца, Аржентон разъезжал по Северной Португалии и при этом отнюдь не проводил разведку местности накануне вторжения французских армий, а пытался найти сговорчивых португальских аристократов, которые согласились бы поддержать притязания маршала Сульта. Для придания маршалу смелости его следовало убедить в том, что в стране есть немало влиятельных людей, готовых поддержать новоявленного претендента на трон короля Португалии или, по крайней мере, короля Северной Лузитании, что звучало бы скромнее. Зная, что если его схватят, то расстреляют как шпиона, Аржентон беседовал с такими людьми, и Кристофер с немалым удивлением узнал, что многие аристократы, священники и ученые в северной части страны не только ненавидят собственную монархию, но и полагают благом для родины приглашение правителя из просвещенной Франции. Уже начался сбор писем с призывами к Сульту провозгласить себя правителем.
Как только это случится, армия поднимет мятеж. Так, по крайней мере, обещал капитан Аржентон. Войну необходимо остановить, а иначе ее пожар распространится на всю Европу. Император безумец, если рассчитывает завоевать весь мир.
– Он мнит себя Александром Великим, – мрачно изрекал француз, – и если не остановить его сейчас, от Франции скоро ничего не останется. С кем воевать? Со всеми? С Австрией? С Пруссией? Британией? Испанией? Португалией? Россией?
– Нет-нет, только не с Россией, – покачал головой Кристофер. – Даже Бонапарт не настолько безумен.
– Он сумасшедший, – стоял на своем Аржентон, – и мы обязаны избавить Францию от него.
Началом избавления, верил капитан, станет мятеж в войсках, который неизбежен, как только Сульт объявит себя королем.
– Ваша армия в незавидном положении, – согласился Кристофер, – но последует ли она за вами?
– Не за мной. У нас есть другие, за кем армия пойдет без колебаний. Они вернут ее во Францию, а это совпадает с желаниями большинства солдат.
– И кто эти вожди, за которыми пойдет армия? – поинтересовался подполковник.
Аржентон заколебался. Мятеж – дело опасное, и если имена предводителей станут известны, судьба их предрешена.
Кристофер понимал сомнения собеседника:
– Если мы хотим убедить британские власти в том, что ваши планы заслуживают поддержки, имена придется назвать. Обязательно. И вы должны доверять нам, друг мой. – Кристофер положил руку на грудь. – Клянусь честью, я никогда вас не выдам. И эти имена никто не узнает. Никогда!
Ободренный такими заявлениями, француз перечислил имена заговорщиков, готовых возглавить выступление против Сульта. Полковник Лафит, командир 18-го полка, и его брат. Полковник Донадье из 47-го.
– Люди они уважаемые, и солдаты пойдут за ними.
Аржентон назвал еще несколько имен. Кристофер записал, отметив, что среди заговорщиков нет никого выше полковника.
– Впечатляющий список, – солгал он и улыбнулся. – А теперь назовите мне еще одного. Того, кого вы считаете в армии своим самым опасным противником.
– Нашим самым опасным противником? – Аржентон явно не ожидал такого вопроса.
– Помимо, разумеется, маршала Сульта, – продолжал подполковник. – Хочу знать, за кем нужен глаз. Кого, возможно, нам придется… как это называется… Обезвредить, да?
– А-а-а… – Француз ненадолго задумался. – Пожалуй, бригадир Виллар.
– Не слышал о таком.
– Ярый бонапартист. – Аржентон неодобрительно покачал головой.
– Повторите имя, я запишу.
– Бригадир Анри Виллар.
– Полагаю, он не догадывается о ваших планах?
– Конечно нет! Но заговор не сработает без поддержки британцев. Генерал Крэдок ведь будет на нашей стороне?
– Несомненно, – заверил его Кристофер. Он уже доложил генералу о своих контактах с французским офицером, и тот предложил продолжать их, видя в мятеже альтернативу боевым действиям. – Но, увы, ходят слухи, что его собираются заменить.
– Кем же?
– Уэлсли. Сэром Артуром Уэлсли.
– Хороший генерал?
Кристофер пожал плечами:
– У него хорошие связи. Младший сын герцога. Закончил Итон, разумеется. Звезд с неба не хватал, вот его и отправили в армию. Но в прошлом году под Лиссабоном, как говорят некоторые, у него вроде бы неплохо получилось.
– Против Лабора и Жюно! – фыркнул Аржентон.
– А еще раньше он вроде бы отличился в Индии, – добавил Кристофер.
– О, в Индии! – улыбнулся француз. – Репутация, заработанная в Индии, вряд ли многого стоит в Европе. И что же, этот Уэлсли хочет драться с Сультом?
Кристофер ответил не сразу.
– Думаю, – медленно сказал он, – Уэлсли предпочтет не проиграть. И думаю, пойдет на сотрудничество с вами, если узнает силу ваших чувств.
В последнем подполковник вовсе не был так уж уверен, поскольку слышал о генерале Уэлсли другое: многие считали его человеком холодным и недоверчивым, а такому вряд ли придется по вкусу рискованная эскапада, успех которой зависит от слишком многих сомнительных предположений. Тем не менее разуверять француза Кристофер не стал – в мутной водичке он рассчитывал поймать свою рыбку. Он сомневался в успехе заговора, и ему было наплевать, что подумает о мятеже Крэдок или Уэлсли; подполковник намеревался использовать полученные сведения к собственной выгоде, и до определенного момента ему было важно иметь капитана Аржентона своим союзником.
– Скажите, чего именно вы хотели бы от нас.
– Нам потребуется британское влияние. Мы хотим, чтобы Британия убедила португальцев принять Сульта в качестве короля.
– Я думал, вы уже получили достаточную поддержку.
– Я – да, но многие еще опасаются гнева толпы. А вот четко заявленная позиция Британии придаст им смелости. Им даже не придется выражать свое мнение открыто – достаточно будет писем в поддержку Сульта. Есть еще так называемые интеллектуалы, – Аржентон поморщился, как будто отведал скисшего молока, – большинство которых поддержат любое правительство, кроме собственного, и которым для проявления большей смелости необходимо поощрение сильного.
– Уверен, мы будем только рады выразить такое поощрение. – В последнем Кристофер очень сильно сомневался.
– И еще нам нужны гарантии, – продолжал Аржентон, – что в случае восстания британцы не воспользуются ситуацией для нападения на нас. Мне необходимо слово генерала.
Кристофер кивнул:
– Полагаю, за ним дело не станет. Но, друг мой, прежде чем связывать себя какими-либо обещаниями, генерал пожелает сам оценить ваши шансы на успех, а это означает, что он захочет услышать ваши аргументы лично. – Подполковник откупорил бутылку вина, но разливать не спешил. – Полагаю также, что и вам нужно лично получить от него необходимые заверения. Вам понадобится поехать на юг.
На лице капитана отразилась мгновенная растерянность, но после секундного колебания он кивнул:
– Вы можете дать мне пароль для безопасного прохождения через британские позиции?
– У меня есть предложение получше. Я пойду с вами, как только получу такой же пароль для прохождения через французские позиции.
– Вот и отлично! – обрадованно воскликнул капитан. – Полковник даст разрешение, как только поймет, что мы собираемся сделать. Но когда? Думаю, чем скорее, тем лучше? Завтра?
– Послезавтра, – твердо ответил Кристофер. – Завтра мне необходимо выполнить одно поручение, которого не избежать. Можем встретиться завтра во второй половине дня на Вилья-Реал-де-Жедеш, а уже оттуда отправиться дальше. Вас это устроит?
Аржентон кивнул:
– Только расскажите, как туда добраться.
– Я вам все подробно распишу. – Подполковник поднял бокал. – А сейчас давайте выпьем за успех нашего предприятия.
– Аминь, – сказал капитан и тоже поднял бокал.
Подполковник Кристофер улыбнулся – он переписывал правила.

Глава третья

Шарп бежал через загон с убитыми лошадьми, по которым уже ползали, забираясь в ноздри, мухи. Споткнувшись о металлический колышек, лейтенант едва не упал, и в этот момент над ухом пролетела пуля. Судя по звуку, она была на излете, но и такая может убить, если попадет в нужное место. Стрелки вели огонь с дальней стороны загона, и над невысокой оградой колыхался густеющий дым от их бейкеровских винтовок. Шарп упал рядом с Хэгмэном.
– Что такое, Дэн?
– Драгуны вернулись, сэр, – коротко ответил Хэгмэн. – И с ними еще пехота.
– Точно?
– Подстрелил одного синего ублюдка и двух зеленых.
Шарп вытер с лица пот и отполз чуть в сторону, выбрав место, где дым был не такой густой. Драгуны спешились и стреляли из карабинов от края леса, примерно с сотни шагов. Далековато для карабинов, подумал лейтенант, но тут заметил парочку солдат в синей форме у проходящей через лес дороги. Похоже, пехота строилась для атаки. Где-то поблизости что-то странно пощелкивало. Звук был незнакомый, хотя ничего опасного в нем Шарп не обнаружил, а потому решил не обращать внимания.
– Пендлтон!
– Сэр?
– Найди лейтенанта Виченте. Он в деревне. Пусть выводит своих людей на северную тропинку. – Шарп показал на дорожку через виноградник, ту самую, по которой они подобрались к деревне. Там еще лежали убитые в первой схватке драгуны. – И пусть поторопится. Только будь повежливей.
Пендлтон, бывший карманник из Бристоля и самый молодой солдат в полуроте, растерянно посмотрел на лейтенанта:
– Повежливей, сэр? Это как?
– Называй его сэром, черт тебя дери, да не забудь отдавать честь.
Положение складывалось незавидное. Через Дору сегодня, похоже, уже не переправиться. Про лодчонку можно забыть. А значит, и вернуться в распоряжение капитана Хогана не получится. Придется уходить к северу. И уходить быстро.
– Сержант! – Он посмотрел налево-направо, пытаясь рассмотреть в дыму Патрика Харпера. – Харпер!
– Я здесь, сэр. Рядышком. – Ирландец возник из-за спины. – Разбирался с теми двумя лягушатниками в церкви.
– Как только португальцы будут в винограднике, мы сваливаем отсюда. В деревне люди еще остались?
– Харрис, сэр. Ну и Пендлтон.
– Пошли за ними кого-нибудь. – Шарп поднял винтовку и выстрелил по разворачивающейся у леска шеренге. – Ты что с ними сделал, Пэт? С теми лягушатниками?
– Отправил в ад, сэр. – Харпер похлопал по штыку в ножнах. – Они ж в церковную кружку лапы запустили.
Шарп ухмыльнулся:
– Будет возможность, отправь им вслед и того рыжего лейтенанта.
– С удовольствием, сэр.
Харпер вскочил и побежал через загон к деревне. Шарп перезарядил винтовку. Что-то французики осторожничают. Им бы давно атаковать, так нет, тянут. Наверное, думают, что у противника в деревне крупные силы, а не две разодранные полуроты. Да еще и винтовочный огонь смущает – драгуны к такой точности непривычные. На траве у леса лежали тела убитых – наглядные свидетельства того, что драгуны усвоили урок немалой ценой. Французы винтовками не пользовались, отдавая предпочтение скорострельности в ущерб точности. Впрочем, мушкеты оставались на вооружении и у большинства британских батальонов. Человек, идущий против вооруженного мушкетом врага, имеет неплохие шансы уцелеть на расстоянии пятьдесят ярдов, тогда как бейкеровский штуцер в руках умелого стрелка – это почти верный смертный приговор уже на дистанции в сотню шагов. Вот почему драгуны отступили за деревья.
Но в лесу была и пехота. Что же она-то отсиживается? Шарп прислонил к стене заряженную винтовку и достал подзорную трубу, отличный инструмент работы лондонского мастера Мэтью Берга, подарок от сэра Артура Уэлсли, которого Шарп спас в сражении при Ассайе. Положив трубу на поросший мхом камень, лейтенант приник к окуляру. Передовая рота французской пехоты еще оставалась за деревьями, но уже построилась в три шеренги. Тем не менее, судя по расслабленным позам солдат, которые даже не пристегнули штыки, они все еще ждали чего-то. Он повернул трубу вправо – а что, если французы решили отрезать им путь к отступлению и занимают виноградник? – но успокоился, не заметив там никаких признаков активности. За деревьями мелькнула вспышка света, отчетливый белый кружок. Похоже, какой-то офицер рассматривал деревню через подзорную трубу, пытаясь определить силы неприятеля и решить, как лучше его атаковать. Шарп сложил свою трубу, подтянул винтовку и положил на стену. «А теперь осторожнее, – сказал он себе. – Не спеши. Убей офицера и выиграй время, потому что именно офицер принимает решения». Он оттянул кремень, опустил голову, навел прицел на неясную темную фигуру, которая была вражеским офицером, и поднял мушку, так что дуло скрыло цель. Ветерок мог отнести пулю чуть в сторону, да с этим уже ничего не поделаешь. Капля пота сползла по лбу и нырнула к закрытому левому глазу. Шарп спустил курок, и приклад ударил в плечо, а от вырвавшегося дыма защипало в глазу. Пылинки горящего пороха обожгли щеку. Цель исчезла за грязно-белым облачком. Шарп обернулся и увидел, что люди лейтенанта Виченте бегут по направлению к винограднику и с ними человек тридцать – сорок деревенских. Харпер возвращался к загону. Странное щелканье сделалось громче, и Шарп лишь теперь понял, что это мушкетные пули бьются о каменную стену.
– В деревне чисто, сэр, – сообщил запыхавшийся Харпер.
– Можно уходить, – сказал Шарп.
И все-таки странно, что французы так затянули с атакой, дав ему время выйти из деревни. Он отправил Харпера с большей частью стрелков к винограднику. Уходя, они увели с собой дюжину лошадей, каждая из которых могла принести немалые призовые деньги. Если, конечно, они когда-нибудь доберутся до своих. В загоне с Шарпом остались шестеро, включая Хэгмэна. Стреляли быстро, не тратя время на то, чтобы завернуть пулю в кусочек кожи. Теперь не до точности – главное, чтобы французы, видя дым и слыша пальбу, не догадались, что противник уходит.
Шарп спустил курок, и кремень раскололся. Он закинул винтовку за плечо и шагнул из дыма. Виченте и Харпер уже скрылись в винограднике.
– Уходим!
Хэгмэн задержался, чтобы послать последнюю пулю, потом вскочил и побежал. Шарп бросился за ним, все еще не веря, что они так легко отделались. И тут Хэгмэн упал.
В первую секунду Шарп подумал, что стрелок просто споткнулся о металлический колышек, к которым французы привязывали лошадей, но потом заметил кровь на траве и увидел, что Хэгмэн выпустил винтовку и не поднимается.
– Дэн!
Шарп упал на колено. Рядом с левой лопаткой виднелась небольшая дырочка – выпущенная наугад пуля вынырнула из дыма и нашла-таки цель.
– Уходите, сэр, – прохрипел Хэгмэн. – Мне крышка.
– Черта с два.
Лейтенант перевернул раненого на спину – выходного отверстия не было. Значит, пуля застряла в груди. Хэгмэн хрипел, на губах пузырилась кровавая пена.
– Уходите, сэр! – кричал Харпер. – Они уже идут!
Еще минуту назад Шарп поздравлял себя с тем, как ловко у них все получилось, и вот теперь ситуация переменилась. Он закинул винтовку Хэгмэна за спину и, поднатужившись, взвалил старого браконьера на плечо. Раненый застонал и покачал головой:
– Бросьте меня, сэр.
– Нет, Дэн, я тебя не оставлю.
– Больно… черт, как больно… – хныкал Хэгмэн. Лицо его побелело, изо рта струйкой стекала кровь. Шарп не успел сделать и шага – подоспевший Харпер забрал у него раненого и взвалил себе на спину. – Оставьте меня, – негромко сказал Хэгмэн.
– Уноси его, Пэт.
В воздухе снова засвистели пули, и Шарп толкнул сержанта в сторону виноградника и сам побежал за ним. Из висевшего над загоном дыма выступили солдаты в синем.
– Быстрее, сэр! – крикнул Харпер, уже успевший добежать до виноградника.
– Идем к северу.
Сержант кивнул.
– Рана у него плохая, сэр.
– Неси! Вытаскивай его отсюда.
Шарп обернулся. Все три французские шеренги достигли загона, но преследовать отступающих не спешили. Они, конечно, видели и уходящую по тропинке колонну португальских и британских солдат, и захваченных ими лошадей, и толпу испуганных жителей, но оставались на месте. Похоже, их больше интересовала деревня. Даже когда отступающие остановились на холмике в полумиле от Барка-д’Авинташ и лейтенант раздвинул подзорную трубу, никаких признаков преследования он не обнаружил. Французы лишь порубили спасенную из огня шлюпку, а потом подожгли то, что еще осталось.
– Блокируют реку.
– Что? – не понял Виченте.
– Все средства переправы теперь у них. Обеспечивают безопасный тыл. Похоже, у нас будут проблемы. – Шарп повернулся к подошедшему Харперу и заметил кровь у него на руках. – Как он?
Сержант покачал головой:
– Плохо, сэр. Наверное, пуля застряла в легком. Харкает кровью. Бедняга Дэн.
– Я его не брошу, – упрямо сказал Шарп.
Да, он оставил Тарранта и знал, что такие, как Уильямсон, затаили злость и припомнят ему, если он не сделает то же самое с Хэгмэном, но Таррант пьяница и источник неприятностей, тогда как Дэн Хэгмэн – ценный солдат. Самый старший в роте, спокойный и уравновешенный, он служил хорошим примером для остальных и оказывал положительное влияние на молодых. Кроме того, старый браконьер просто нравился Шарпу.
– Сделай носилки, Пэт. Мы его понесем.
Носилки сделали, продев в рукава мундиров два шеста из срубленных наспех деревьев. Воспользовавшись передышкой, Шарп и Виченте обсудили план действий.
– Надо идти на восток, – предложил португалец. – К Амаранте. – Он опустился на корточки и, вооружившись щепкой, изобразил на песке подобие карты. – Вот Дору, а вот Порто. Мы здесь. – Лейтенант ткнул пальцем в «карту», указав место неподалеку от города. – Ближайший мост возле Амаранте. Мы будем там завтра или послезавтра.
– И они тоже. – Шарп кивнул в сторону деревни.
Из леса, где только что прятались французы, появилось орудие. Пушку тащили шесть лошадей, которых вели трое артиллеристов в синей форме. Само орудие крепилось к передку, представлявшему собой легкую двухколесную повозку. Следовавшие за пушкой четыре лошади тянули похожий на гроб зарядный ящик и запасное колесо. Даже на расстоянии полумили Шарп слышал бряцанье цепей и натужный скрип колес. Следом за пушкой выкатилась гаубица, за ней второй двенадцатифунтовик. Потом показались гусары.
– Думаете, пойдут сюда? – с тревогой спросил Виченте.
– Нет. Беженцы их не интересуют. Пойдут к Амаранте.
– Не самая лучшая дорога. Точнее, она вообще никуда не ведет. Им надо повернуть на север, к главной дороге.
– Скорее всего, они этого еще не знают, – предположил Шарп. Из леса уже вышла пехота. За ней вторая артиллерийская батарея. Вся эта небольшая армия двигалась на восток, для чего у нее, по мнению Шарпа, могла быть только одна причина: захватить мост у Амаранте и таким образом обезопасить левый фланг. – Точно. Идут к Амаранте.
– Значит, нам туда идти нельзя.
– Пойдем. Только другой дорогой. Вы говорили, есть еще другая, главная?
– Есть. – Португалец прочертил щепкой линию, которая шла в направлении на север. – Только я думаю, что французы есть и там. А вам действительно так важно попасть в Амаранте?
– Мне важно перебраться на другой берег, а там есть мост, и там же португальская армия, а то, что туда идут чертовы лягушатники, еще не значит, что они возьмут мост. – Если французы возьмут мост, подумал он, то придется двигаться еще дальше на север, пока не отыщется какая-нибудь переправа. – Мы можем попасть в Амаранте как-нибудь еще? Не по дороге?
Виченте кивнул:
– Да. Если пойдем на север, то вот здесь будет деревня. – Он ткнул палкой в пустое место. – Повернем на восток. Дальше начинается… как это по-вашему… да, пустошь. Мы бывали там.
– Мы? В смысле поэты да философы?
– Обычно мы ночевали в таверне, а на следующий день возвращались. Сомневаюсь, что французы туда доберутся. Там вообще нет никакой дороги.
– Ясно. Значит, двигаем к этой деревушке на краю пустоши. Как она, кстати, называется?
– Вилья-Реал-де-Жедеш. Название связано с тем, что когда-то, очень давно, там находились виноградники самого короля. Теперь это собственность…
– Вилья-Реал… как? – оборвал его Шарп.
– Вилья-Реал-де-Жедеш. – Виченте удивленно посмотрел на Шарпа и еще больше удивился, когда на лице лейтенанта проступила улыбка. – Знакомое место?
– Нет, место незнакомое, но там девушка, с которой я хочу встретиться.
– Девушка! – Виченте неодобрительно покачал головой.
– Ей девятнадцать. Можете не верить, но у меня поручение. – Он оглянулся и вдруг застыл с перекошенным от злости лицом. – А этот, черт возьми, что тут делает?
Вопрос относился, по-видимому, к лейтенанту Оливье, наблюдавшему за тем, как Харпер перекладывает Хэгмэна на носилки.
– Он должен предстать перед судом, – твердо заявил Виченте, – а потому находится сейчас под арестом и моей личной защитой.
– Черта с два! – взорвался Шарп.
– Это дело принципа, – стоял на своем португалец.
– Дело принципа? – заорал Шарп. – Дурость это адвокатская, а не дело принципа! Мы на войне! Тут не до судов, черт бы их побрал! – (Виченте молчал, всем видом показывая, что от своего не отступится.) – Ладно, как хотите. – Шарп махнул рукой. – Далеко до этой Вилья-Реал?
– Будем там завтра утром, – холодно ответил Виченте и бросил взгляд на Хэгмэна, – если, конечно, он не слишком нас задержит.
– Значит, будем завтра утром, – отрезал Шарп.
Завтра он спасет мисс Сэвидж, а заодно и выяснит, какого черта она сбежала из дома. А потом, даст Бог, прирежет проклятого драгуна. И никакой, дери его черти, законник ему не помешает.

* * *

Дом Сэвиджей, называвшийся Квинта-ду-Жедеш, находился не в самой деревне, а на холме к югу от нее. Это было красивое здание с оштукатуренными стенами и живописной кирпичной кладкой, подчеркивавшей элегантные линии особняка, окна которого выходили на некогда королевские виноградники. Ставни выкрашены голубой краской, а высокие окна украшало узорчатое стекло с изображением герба семьи, владевшей Квинта-ду-Жедеш в былые времена. Мистер Сэвидж купил особняк вместе с виноградниками и превратил его в чудесный загородный дом, приятное убежище от летнего зноя, куда семья приезжала в начале июня и где оставалась до середины октября, когда возвращалась в Порто. Была в Квинта-ду-Жедеш и часовня, и в прежние годы, когда здесь жили носители славного герба, прислуге дозволялось посещать службу, но затем мистер Сэвидж, стойкий протестант, распорядился убрать алтарь и вынести статуи, а переоборудованную часовню стали использовать как продуктовый склад.
Слуги немало удивились, когда в доме появилась мисс Кейт, однако ж, встретив молодую хозяйку положенными поклонами и реверансами, взялись приводить помещения в порядок. С мебели стащили пыльные чехлы, с балок согнали летучих мышей, а голубые ставни распахнули, чтобы впустить в комнаты весеннее солнышко. В гостиной и спальне растопили камины, но первый вечер Кейт провела на построенном над верандой балконе, откуда долго смотрела на дорогу, частично скрытую свисавшими с могучих кедров лианами глицинии. Вечерние тени удлинялись, но никто не приехал.
Кейт легла едва ли не в слезах и тем не менее на следующее утро проснулась бодрой и, невзирая на протесты шокированной прислуги, собственноручно подмела передний холл, просторное помещение, вымощенное уложенными в шахматном порядке черными и белыми мраморными плитками и снабженное белой винтовой лестницей, ведущей в спальни наверху. Потом она настояла на том, чтобы протереть камин в гостиной, украшенный декоративными изразцами с изображением сцен из сражения под Алужбарротой, где славный король Жуан Первый сокрушил кастильцев. Распорядившись приготовить вторую спальню – вымыть, проветрить и растопить камин, – она вернулась на балкон, где и оставалась до того момента, когда с ударом колокола деревенской церквушки на дороге появились два всадника, и душа ее воспарила от радости. Первый всадник был высок, строен, смугл и прекрасен, хотя нес на себе печать трагедии – супруга его скончалась при родах, а новорожденное дитя не пережило мать, – и при мысли о том, какую боль перенес этот человек и в какой печали пребывает до сих пор его душа, к глазам ее подступили слезы, но уже в следующий момент мужчина приподнялся на стременах и помахал ей рукой, и волна счастья подхватила девушку и понесла вниз по ступенькам навстречу любимому.
Подполковник Кристофер ловко соскочил на землю. Вторым всадником был Луиш, а в громадной вализе лежали платья Кейт, которые Кристофер прихватил из дому после отъезда миссис Сэвидж. Подполковник бросил поводья слуге, принял Кейт в свои объятия, поцеловал в шею и провел ладонью по спине, ощутив под пальцами волнительную дрожь.
– Я не смог приехать вчера, любимая. Долг превыше всего.
– Я так и знала. – Кейт заглянула ему в глаза. Лицо ее светилось счастьем.
– Ничто другое не смогло бы удержать меня вдали от тебя. Ничто. – Он наклонился, поцеловал ее в лоб и, все еще держа за руки, отступил на шаг и посмотрел ей в лицо. Прекраснейшее создание и притом чарующе скромное – она даже покраснела под его пристальным взглядом. – Так бы и любовался тобой всю жизнь.
Черные волосы убраны вверх и стянуты сзади, открывая высокий лоб, но на висках, там, где французские гусары носят своиcadenettes , два длинных завитка. Полные, сочные губы, маленький носик и глаза, то трогательно серьезные, то радостно сияющие. Девятнадцать лет. Живая, полная жизни, доверчивая и влюбленная в человека в простом черном мундире, белых бриджах и кивере с двумя золотыми кисточками.
– Ты видел мою мать?
– Я обещал найти тебя.
Кейт виновато потупилась:
– Нужно было сказать ей…
– Твоя мать хочет, чтобы ты вышла замуж за какого-нибудь состоятельного человека, живущего в Англии, а не за авантюриста вроде меня.
Истинная причина неодобрительного отношения миссис Сэвидж к браку дочери с Кристофером заключалась в том, что почтенная вдова сама положила глаз на симпатичного подполковника, но потом он узнал детали завещания мистера Сэвиджа и переключил внимание на дочь.
– Просить ее благословения было бы неразумно, и, если бы я рассказал ей о наших планах, она бы наверняка воспрепятствовала им.
– Может быть, и нет, – тихонько сказала Кейт.
– Сейчас она никак нам не помешает, – продолжал Кристофер, – а когда узнает, что мы поженились, уверен, смирится с неизбежным. Возможно, со временем я ей даже понравлюсь.
– А мы поженимся?
– Конечно. Я обязан позаботиться о твоей чести. – Кейт смущенно отвела глаза, и он рассмеялся. – В деревне есть священник, и я думаю, что уговорю его поженить нас.
– Я не… – Кейт растерянно пригладила волосы, поправила платье и залилась румянцем.
– Ты готова. – Подполковник предвидел возможные трудности и приготовился к ним. – И ты чудесно выглядишь.
Пальцы ее замерли у выреза платья, тщательно выбранного из тех, что оставались в особняке с прошлого лета. Это было белое английское платье, расшитое колокольчиками в обрамлении зеленых листочков, и Кейт знала, что оно идет ей.
– Мама простит меня?
В этом Кристофер сильно сомневался.
– Конечно простит, – уверенно заявил он. – Такие ситуации не редки. Твоя мать желает тебе только хорошего, но когда она узнает меня получше, то поймет, что и я хочу для тебя того же и позабочусь о тебе как никто другой.
– Ты ей понравишься, – тепло сказала Кейт.
Она никак не могла понять, почему Кристофер так уверен, что ее мать воспринимает его неодобрительно. Он объяснял это разницей в возрасте. Да, ей девятнадцать, а ему сорок, только выглядит он моложе, она любит его, и мужчины часто женятся на молодых. Нет, ее мать не стала бы возражать только из-за этого. Еще одной причиной Кристофер назвал свою относительную бедность. Вот с этим Кейт могла бы согласиться, но только ее саму его стесненные обстоятельства нисколько не оскорбляли, а даже наоборот, придавали их любви еще больше романтики.
Они остановились у ступенек.
– Здесь есть карета?
– Только старая двуколка в конюшне.
– Тогда давай прогуляемся до деревни пешком, а назад Луиш отвезет нас на двуколке.
– Сейчас?
– Вчера, – торжественно провозгласил Кристофер. – Я больше не могу ждать, дорогая. – Распорядившись, чтобы Луиш приготовил коляску, он повернулся к ней и рассмеялся. – Едва избавился от нежелательной компании.
– Нежелательной?
– Один идиот-капитан, прости за грубость, хотел послать за тобой невежу-лейтенанта! Да еще полуроту его грубиянов-стрелков. Пришлось отослать. Убирайтесь, сказал я ему, и занимайтесь тем, что вам положено по службе. Бедняга.
– Бедняга? Почему?
– Боже мой, ему за тридцать, а он все еще в лейтенантах! Ни денег, ни перспектив. – Он положил ее руку себе на локоть, и они зашагали по дороге под сенью глициний. – Как ни странно, я знаю его понаслышке. Ты слышала о леди Грейс Хейл? Вдове лорда Уильяма Хейла?
– Я ничего о них не знаю.
– Вы здесь, в Порто, живете совершенными затворниками. Лорд Уильям был человеком весьма почтенным и благоразумным. Я некоторое время работал с ним в Форин-оффис, но потом он отправился по правительственным делам в Индию, а на обратном пути имел несчастье оказаться на корабле, каким-то образом впутавшемся в Трафальгарское сражение. Лорд Уильям был человеком необыкновенно отважным и погиб в битве, но потом случился грандиозный скандал, потому что его вдова, вернувшись домой, сошлась с армейским офицером, тем самым, о котором я говорил. Господи, и о чем только думала леди Грейс?
– Так он не джентльмен?
– Определенно не по рождению! Не представляю, откуда в наше время армия берет некоторых офицеров. Этого точно вытащили из какой-то помойки. И леди Грейс допустила его в свой дом! В высшей степени экстравагантный поступок. Некоторым высокородным дамам нравится ловить рыбку в мутной воде. Очевидно, леди Грейс была из их числа. – Он неодобрительно покачал головой. – Дальше хуже. Она забеременела и умерла при родах.
– Бедняжка! – прошептала Кейт. Только вот почему любимый рассказывает об этом с таким спокойствием, ведь его жена умерла подобной же смертью? – А что случилось с ребенком?
– Он, кажется, тоже умер. Возможно, оно и к лучшему. Все закончилось скандалом, и какое будущее ждало бы бедное дитя? Так или иначе, отцом ребенка был тот самый лейтенант, которому поручили переправить тебя через реку. – Кристофер рассмеялся. – Ты бы видела, как он посмотрел на меня, когда я приказал ему убираться. Меньше всего мне хотелось бы видеть этого проходимца на нашей свадьбе! С его кислой физиономией…
– Мне бы тоже этого не хотелось, – согласилась девушка.
– Я, разумеется, не сказал, что слышал о его похождениях. Ни к чему смущать парня лишний раз.
– Ты прав. – Мисс Сэвидж сжала его локоть.
Позади них, на дороге, появилась двуколка, которую Луиш вытащил из конюшни и в которую впряг своего коня. На полпути Кристофер остановился и, сорвав с десяток росших у обочины нарциссов, вплел желтые цветочки в черные локоны невесты, а потом снова ее поцеловал и назвал самой красивой на свете, и Кейт была совершенно счастлива. Светило солнце, ветерок шевелил травку на лугу, и любимый мужчина был рядом.
В церкви их ждал отец Жозеф, которого Кристофер попросил прийти, когда проезжал некоторое время назад через деревню по пути к особняку Сэвиджей. Однако, прежде чем начать церемонию, священник отвел англичанина в сторонку:
– Боюсь, то, что вы предлагаете, невозможно.
– Невозможно? Почему, святой отец?
– Вы ведь протестанты? – спросил священник и, когда подполковник кивнул, тяжело вздохнул. – Церковь говорит, что жениться могут только те, кто признает таинство брака.
– Ваша церковь абсолютно права, – легко согласился англичанин и бросил взгляд на оставшуюся у алтаря Кейт – в белом платье, с вплетенными в волосы золотистыми нарциссами, она напоминала ангела. – Скажите, святой отец, вы ведь заботитесь о бедных в вашем приходе?
– Это долг каждого христианина.
Подполковник достал из кармана несколько золотых монет. Деньги были не его, их дали из фондов Форин-оффис на служебные нужды, но сейчас такие мелочи Кристофера не волновали.
– Позвольте мне вручить их вам как вклад в ваше милосердное дело. И позвольте попросить вас о простом благословении. Не больше того. Вы дадите его на латыни, и оно станет защитой для нас в нынешние смутные времена. Потом, когда война кончится, я сделаю все возможное, дабы убедить Кейт совершить всю церемонию по вашему обычаю.
Отец Жозеф, сын крестьянина, смотрел на деньги и думал, что никогда не держал в руке такого богатства. Думал он и о трудностях, которые могло бы облегчить это золото.
– Я не могу отслужить службу.
– Нам не нужна служба. Я и не заслуживаю такой чести. Все, что я хочу, – это простого благословения. – Главным было убедить Кейт, что они поженились, а какие слова произнесет священник – то дело десятое. Пусть хоть отходную молитву читает. – Это все, чего я хочу. Благословения. От вас. От Господа. И святых. – Он достал из кармана еще несколько монет.
– Вы обещаете, что сделаете все по священному обычаю? – спросил отец Жозеф, уже решив, что благословение стоит таких денег.
– Меня давно влечет к вашей церкви, святой отец, – смиренно ответил Кристофер. – И я чувствую, что не могу ослушаться призыва Господа. Вы сами проведете всю церемонию.
И тогда отец Жозеф поцеловал наплечник и, обернув им плечи, подошел к алтарю, преклонил колени и перекрестился. Поднявшись, он повернулся к Кейт Сэвидж и стоящему рядом с ней высокому, красивому англичанину. Священник не очень хорошо знал девушку, потому что ее семья сторонилась местных жителей и, уж конечно, не посещала церковь, но люди, прислуживавшие в особняке, отзывались о хозяевах хорошо, и отец Жозеф, хотя и принял обет безбрачия, мог оценить красоту Кейт, а потому голос его звучал тепло и проникновенно. Обращаясь к Богу и святым с просьбой оберегать эти две души, он чувствовал себя виноватым, потому что они собирались вести себя как супруги, не будучи должным образом повенчаны. Но в военное время такое случается часто, и хороший священник всегда знает, когда нужно закрыть глаза.
Слушая латынь и не понимая ни слова, Кейт смотрела на алтарь с серебряным крестом за темной вуалью, потому что Пасха еще не наступила. Сердце ее колотилось, пальцы любимого крепко сжимали ее руку, и ей хотелось плакать от счастья. Будущее представлялось бесконечным лугом, усеянным цветами и залитым солнцем. Все происходило не так, как она представляла это в мечтах. Она думала, что они вернутся в Англию, которую они с матерью до сих пор считали родиной. Что она пройдет по проходу мимо своих румяных родственников под дождем из лепестков роз и пшеничных зерен. Что потом праздник продолжится в какой-нибудь таверне за обильным обедом с пивом и красным вином. Она чувствовала бы себя счастливее, если бы здесь была ее мать, но утешала себя тем, что рано или поздно они помирятся и…
Кристофер вдруг сжал ее пальцы. Да так, что стало больно.
– Скажи «да», дорогая.
Она покраснела:
– Да! Конечно да!
Отец Жозеф улыбнулся ей. Солнечные лучи струились через маленькие, расположенные высоко от пола оконца, в волосах ее были цветы, и священник улыбался так тепло, а потом он поднял руку, чтобы благословить Джеймса и Катерину крестным знамением, и тут дверь заскрипела, впуская еще больше света, а заодно и запах от навозной кучи.
Кейт обернулась и увидела в двери солдат. Из-за солнца она не смогла рассмотреть их как следует и, заметив только оружие за плечами, приняла их за французов и вскрикнула от страха, но Кристофер, которого внезапное вторжение ничуть не обеспокоило, взял ее лицо в свои руки и крепко поцеловал в губы.
– Вот мы и поженились, дорогая, – тихо сказал он.
– Джеймс…
– Моя милая Кейт… моя дорогая супруга.
Шаги нарушили покой церкви, и Кристофер повернулся. Шаги были медленные, тяжелые, и подбитые гвоздями сапоги ступали неестественно громко по древним каменным плитам, выстилавшим узкий неф. Офицер шел к алтарю. Солдаты остались у входа, и он был один. Подойдя ближе, он остановился, и сабля негромко звякнула в металлических ножнах. Остановился и посмотрел прямо в бледное лицо Кейт, и она невольно поежилась, потому что офицер был суров, потому что щеку его пересекал шрам, потому что кожа его задубела от солнца и ветра, а смотрел он на нее дерзко и даже бесстыдно.
– Вы Кейт Сэвидж? – спросил он, и она удивилась, услышав английский, потому что приняла его за француза.
Кейт не ответила. Муж рядом, и он защитит ее от этого страшного, пугающего наглеца.
– Это вы, Шарп? – осведомился подполковник Кристофер. – Бог мой, так и есть! – Он как-то странно нервничал, в голосе прорывались визгливые нотки. – Какого черта вы здесь делаете? Я ведь приказал вам отправиться на юг.
– Нас отрезали, сэр. – Шарп даже не взглянул на подполковника – он смотрел на Кейт. – Нас отрезали лягушатники. Пришлось драться, сэр. А теперь я пришел за мисс Сэвидж.
– Которой больше нет, – холодно бросил Кристофер. – Позвольте представить вас моей жене – миссис Джеймс Кристофер.
И Кейт, услышав свое новое имя, подумала, что сейчас ее сердце лопнет от счастья.
Она верила, что вышла замуж.

* * *

Новоявленная супружеская пара вернулась в Квинту на пыльной двуколке; Луиш и солдаты потащились за ними по дороге. Хэгмэна везли на тележке, хотя легче ему от этого не стало – допотопный транспорт трясся и дергался, причиняя еще больше боли, чем ставшие привычными носилки.
Лейтенант Виченте тоже выглядел плохо, побледнел и как-то вдруг осунулся, так что Шарп испугался: уж не подхватил ли бывший адвокат за последнюю пару дней какую-нибудь заразу.
– Вам бы надо показаться лекарю, когда придет посмотреть Хэгмэна, – посоветовал он. В деревне был врач, и он уже обследовал раненого, после чего вынес приговор – не жилец. Тем не менее эскулап пообещал заглянуть еще. – У вас такой вид, будто съели чего-то несвежего.
– Нет-нет, дело не в болезни, – печально ответил молодой лейтенант. – По крайней мере, доктор тут не поможет.
– Если не в болезни, то в чем?
– В мисс Катерине, – удрученно сообщил Виченте.
– Кейт? – Шарп изумленно уставился на португальца. – Вы ее знаете?
Виченте кивнул.
– В Порто Кейт Сэвидж знает каждый молодой человек. Когда ее отправили учиться в Англию, мы все горевали, а когда она вернулась, для нас словно снова взошло солнце.
– Что ж, она ничего, – признал Шарп и, с опозданием осознав все значение услышанных слов, быстро посмотрел на португальца. – Вот дьявольщина…
– Что? – нахмурился Виченте.
– Не хватало только, чтобы вы в нее влюбились.
– Я не влюблен, – обиженно ответил португалец, но было ясно, что Кейт Кристофер уже завладела его сердцем.
Последние два или три года молодой человек взирал на нее издалека, мечтал о ней, сочиняя вирши и даже штудируя труды великих философов, отвлекался на воспоминания о прекрасной англичанке. Сладкие фантазии частенько заслоняли мысли о законах и уводили далеко от пыльных фолиантов. Она была для него той, кем была Беатриче для Данте, неприступной чужестранкой из большого дома на холме, а отныне вдобавок ко всему еще и женой подполковника Кристофера.
Теперь понятно, почему девчонка сбежала, размышлял Шарп. Жениха нашла! Только зачем скрывать свои чувства от матери, которая, несомненно, одобрила бы выбор дочери? Насколько Шарп мог судить, Кристофер происходил из почтенной семьи, получил соответствующее его положению образование и был обеспечен. Все, что подобает иметь джентльмену, при нем. Все, чего не было у самого Шарпа.
Встретив лейтенанта на ступеньках особняка после возвращения из церкви, Кристофер первым делом потребовал объяснить, почему его приказ не выполнен и каким ветром Шарпа занесло в Вилья-Реал-де-Жедеш.
– Я уже говорил. Нас отрезали. Переправиться не смогли.
– Сэр, – резко бросил подполковник и сделал паузу, чтобы Шарп вставил упущенное обращение, но лейтенант только смотрел мимо него в холл, где Кейт раскладывала привезенные из города платья. – У вас был приказ.
– Мы не смогли переправиться, – повторил Шарп, – потому что проломился мост. Пошли к парому, но чертовы лягушатники и его сожгли. Мы двинулись к Амаранте, только не по главной дороге – там французов что блох, – а в обход. К тому же у меня раненый. Кстати, здесь есть комната, где я могу оставить его на ночь?
Подполковник ответил не сразу. Он ждал, что Шарп назовет его «сэром», но стрелок упрямо молчал. Кристофер вздохнул и бросил взгляд на долину, над которой кружил сарыч:
– Собираетесь остаться здесь?
– Мы в пути с трех часов утра. – Точного времени Шарп не знал, потому что часов у него не было, но вышли они задолго до рассвета. – Отдохнем, а завтра рано утром тронемся.
– Французы уже будут в Амаранте.
– Никто и не сомневается, что будут. Но что еще мне остается?
Сердитый тон лейтенанта заставил Кристофера нахмуриться, а тут еще застонал раненый. Подполковник поежился:
– За домом есть конюшня. Отнесите раненого туда. – Взгляд его замер на пленном французе. – А это, черт возьми, кто еще такой?
Шарп обернулся:
– Лягушатник. Ему бы глотку перерезать, да никак не соберусь.
Подполковник побледнел и в ужасе уставился на стрелка.
– Перерезать глотку… – повторил он, и тут из дома вышла Кейт и остановилась у него за спиной. Кристофер обнял ее за плечи и, удостоив Шарпа полным презрения взглядом, обратился к лейтенанту Оливье: –Monsieur! Venez ici, s’il vous plaît .
– Он пленный, – напомнил Шарп.
– Но при этом офицер, не так ли?
Лейтенант Оливье, протиснувшись между угрюмыми стрелками, подошел к ступенькам:
– Да, лейтенант Восемнадцатого драгунского полка.
Кристофер покачал головой.
– Разве вы не знаете, – холодно спросил он, – что офицеры пользуются в плену некоторыми привилегиями? Где его сабля?
Шарп пожал плечами:
– Он не мой пленный, а лейтенанта Виченте. Лейтенант у нас, видите ли, адвокат и вбил себе в голову, что его надо судить, хотя я предпочел бы вздернуть.
Кейт вскрикнула от ужаса.
– Дорогая, тебе лучше вернуться в дом, – предложил Кристофер, но она не сдвинулась с места, а он не стал настаивать. – Почему вы собираетесь его повесить?
– Потому что он насильник, – бесстрастно объяснил Шарп, и Кейт снова вскрикнула.
На этот раз Кристофер подтолкнул ее к холлу.
– Потрудитесь не допускать таких выражений, – ледяным тоном выговорил он Шарпу, – в присутствии моей жены.
– Там тоже леди присутствовала, да только этот ублюдок ее изнасиловал. Мы поймали его со спущенными штанами. Что я, по-вашему, должен был с ним делать? Угостить стаканчиком бренди и предложить партию в вист?
– Он офицер и джентльмен, – отрезал Кристофер, озабоченный тем, что пленный оказался из Восемнадцатого драгунского полка. Того самого, в котором служил и капитан Аржентон. – Где его сабля?
Лейтенант Виченте выступил вперед и попытался объяснить, что пленник обвиняется в серьезном преступлении и должен быть предан суду, однако подполковник, перейдя на португальский, с ходу отверг эту идею:
– Вам бы следовало знать, лейтенант, что, согласно конвенциям ведения войны, офицеры не подлежат суду на тех основаниях, что и гражданские лица. Если вы действительно адвокат, то обязаны это помнить. Попытка предать военнопленного гражданскому суду обернулась бы ответными действиями, последствия которых трудно представить. Вы ведь понимаете, что французы стали бы поступать так же и в отношении пленных португальских офицеров.
Виченте, хотя и признал силу аргумента, отступать не собирался:
– Этот человек – насильник.
– Он – военнопленный, – возразил подполковник. – И вы передадите его под мою ответственность.
Португалец попытался спорить. В конце концов, Кристофер был в штатском, и речь не шла о нарушении субординации.
– Он пленный нашей армии, – упирался лейтенант. – И потому…
– А я, – высокомерно оборвал его Кристофер, – подполковник армии его величества и в качестве такого занимаю более высокое положение. Приказываю подчиниться, а иначе судить будут уже вас.
Не найдя оснований для продолжения спора, португальский лейтенант отступил, а Кристофер с легким поклоном вернул Оливье его саблю.
– Не окажете ли вы мне честь подождать внутри? – предложил подполковник французу, и тот, благодарно кивнув, вошел в дом.
Внимание же Кристофера привлекло белое облачко пыли, поднявшееся над главной дорогой, примерно в миле от Квинты. Судя по всему, к деревне приближался кавалерийский отряд, и, скорее всего, это был капитан Аржентон со своим эскортом. Подполковник забеспокоился. Меньше всему ему хотелось, чтобы французский капитан встретился с британским лейтенантом. – Шарп, вы поступаете в мое распоряжение.
– Как скажете, сэр, – проворчал стрелок.
– Вы останетесь здесь и будете охранять мою жену. Это ваши лошади? – Он указал на дюжину коней, захваченных у Барка-д’Авинташ. Почти все они были под седлом. – Я возьму двух. – Подполковник повернулся и, подбежав к входу, поманил лейтенанта Оливье. –Monsieur! Вы будете сопровождать меня. Выезжаем сейчас же. Дорогая! – Он взял Кейт за руку и, наклонившись, поцеловал костяшки пальцев. – До моего возвращения ты останешься здесь. Долго не задержусь. Не больше часа. – Кристофер сбежал по ступенькам и, вскочив в седло, повернулся к Шарпу. – Вы останетесь здесь, лейтенант. Это приказ!
В следующее мгновение оба всадника уже мчались по дороге.
Проводив взглядом англичанина и француза, Виченте недоуменно посмотрел на Шарпа:
– Почему он забрал пленного?
– Бог его знает.
Наказав Додду и еще троим стрелкам отнести Хэгмэна в конюшню, Шарп поднялся на верхнюю ступеньку и, развернув подзорную трубу, нашел для нее прекрасную опору в виде украшавшей террасу каменной урны. Направив инструмент на приближающихся всадников, он увидел французских драгун. Целую сотню. Или даже больше. Ошибки быть не могло – зеленые мундиры, розовые канты, прямые кавалерийские сабли, коричневые чехлы на сверкающих шлемах… Отряд остановился, когда к французам приблизилась пара всадников, лейтенант Оливье и Кристофер.
Шарп протянул трубу Харперу:
– Как думаешь, какого черта ему понадобилось толковать с лягушатниками?
– Бог его знает, сэр.
– Ладно, Пэт, присматривай за ними и, если подъедут ближе, дай мне знать.
Постучав кулаком в дверь, Шарп вошел в холл. Лейтенант Виченте был уже там и, застыв у стены, с немым собачьим обожанием взирал на Кейт Сэвидж. Или, вернее, Кейт Кристофер. Стрелок стащил с головы кивер и провел ладонью по взъерошенным волосам.
– Ваш муж отправился на встречу с французами, – сообщил он и заметил промелькнувшую на ее лице тень неодобрения. Но может быть, это неодобрение относилось не к поступку супруга, а к нему, Шарпу? – Зачем?
– Спросите у него, лейтенант.
– Меня зовут Шарп.
– Я знаю, как вас зовут, – холодно уведомила его Кейт.
– Для друзей – Ричард.
– Это хорошо, что у вас еще есть друзья, мистер Шарп. – Она выпрямилась и посмотрела на него в упор, а он получил возможность рассмотреть ее получше.
Красивая. И лицо из тех, что остаются в веках, сохраненные на холсте стараниями художников. Неудивительно, что Виченте со своими приятелями, поэтами и философами, любовался ею издалека, не смея подойти ближе.
– Так о чем же может разговаривать с французами подполковник Кристофер, мэм?
Кейт даже моргнула от удивления, но не потому, что ее муж отправился к неприятелю, а потому, что ее впервые так назвали – мэм.
– Повторяю, лейтенант, спросите у него сами.
Шарп прошелся по холлу. Прекрасная витая лестница, роскошный гобелен с изображением охотницы, преследующей оленя, два бюста в расположенных одна против другой нишах. Оба были привезены, по-видимому, покойным мистером Сэвиджем, поскольку первый изображал Джона Милтона, а второй представлял некоего Джона Баньяна.
– Меня прислали за вами, – сказал он, не отводя глаз от Баньяна.
– За мной?
– Да. Капитан Хоган приказал найти вас и доставить к матери. Она беспокоится.
Кейт покраснела:
– Ей не о чем беспокоиться. У меня теперь есть муж.
– Теперь? Так вы поженились? Сегодня утром, да? Так вы этим занимались, когда мы зашли в церковь…
– Не ваше дело! – зло выпалила Кейт.
Виченте совсем упал духом и лишь удрученно пялился на Шарпа, который, по его мнению, неподобающим образом вел себя с предметом его молчаливого обожания.
– Если вы поженились, мэм, то, конечно, не мое. Не могу же я отрывать замужнюю женщину от законного супруга, верно?
– Не можете, – подтвердила Кейт. – И мы действительно поженились этим утром.
– Поздравляю, мэм, – сказал Шарп и остановился полюбоваться старинными напольными часами, циферблат которых украшали два улыбающихся полумесяца и надпись «Томас Томпион, Лондон». Он открыл полированный футляр и потянул гири. Механизм заработал. – Наверное, ваша мать будет в восторге.
– Не ваше дело, – повторила Кейт, хотя и без прежней запальчивости.
– Жаль, что ее здесь не было, правда? Когда я видел вашу мать в городе, она плакала. – Стрелок посмотрел на нее. – А он и в самом деле подполковник?
Вопрос застал ее врасплох, тем более после неприятного известия. Кейт попыталась придать лицу выражение оскорбленного достоинства:
– Конечно, он подполковник. А вы, мистер Шарп, вы… наглец.
Шарп рассмеялся. Лицо, только что суровое, непроницаемое и страшноватое из-за шрама на щеке, неожиданно смягчилось, и сердце Кейт – вот так сюрприз! – на мгновение остановилось. Она помнила, что рассказывал о нем Кристофер и о несчастной Грейс, погубившей свою репутацию связью с этим человеком. Как там выразился Кристофер?Некоторым высокородным дамам нравится ловить рыбку в мутной воде. Кейт вдруг поймала себя на том, что завидует ей, но тут же одернула себя –ты ведь теперь замужем, стыдись . И все равно… этот несносный грубиян становился таким симпатичным, когда улыбался. Таким притягательным.
– Вы правы, – сказал Шарп. – Я наглец. Всегда им был и, наверное, останусь. Прошу прощения, мэм. – Он огляделся. – Это дом вашей матери?
– После смерти отца дом мой. А теперь, вероятно, и моего мужа.
– У меня раненый, мэм, а ваш муж предложил поместить его в конюшню. Может быть, у вас найдется помещение получше? Стойло – не самое подходящее место для раненого.
Кейт покраснела – Шарп так и не понял почему – и указала на дверь в задней части холла:
– Возле кухни есть помещения для слуг. Думаю, там найдется подходящая комната. Посмотрите сами.
– Посмотрю, мэм, – пообещал стрелок, но уходить не спешил и только молча смотрел на нее.
– В чем дело? – нервно спросила Кейт.
– Ни в чем. Просто хотел поздравить, мэм. По случаю замужества.
– Спасибо, лейтенант.
– Женитьба второпях, – начал Шарп, но, заметив, как вспыхнули гневом ее глаза, улыбнулся и продолжил: – Обычное дело в военное время. Я пройдусь, хочу осмотреться, мэм.
Оставив Кейт наедине с восхищенным и безмолвным Виченте, лейтенант вышел на террасу и присоединился к Харперу:
– Что наш ублюдок?
– Если вы имеете в виду подполковника Кристофера, сэр, то он еще разговаривает с лягушатниками. Стоят на месте. Не приближаются. Наш подполковник горазд на сюрпризы, а?
– Да уж, просто нашпигован ими. Как пудинг сливами.
– Что будем делать, сэр?
– Перенесем Дэна в комнату возле кухни. Пусть его лекарь посмотрит. Если скажет, что можно нести, пойдем к Амаранте.
– А девушку возьмем?
– Нет, Пэт, если она замужем. Тут мы ни черта поделать не можем. Теперь девчонка его. Вся, с потрохами. – Шарп сунул руку под воротник – вошь укусила. – А она красивая.
– Неужели? А я и не заметил.
– Трепло ирландское.
Харпер ухмыльнулся:
– Да, да. Хороша. Вся такая гладенькая да на глаз приятная. Есть на что посмотреть. Вот только замужем.
– То есть не про нас?
– Жена подполковника? И мечтать нечего. Я бы на вашем месте и не пытался.
– Я и не мечтаю. Вот только как бы нам отсюда убраться да вернуться домой.
– Домой? В армию? Или в Англию?
– Бог его знает. А ты бы куда хотел?
Вообще-то, им полагалось находиться в Англии, со своим вторым батальоном 95-го стрелкового полка, который квартировал сейчас в казармах Шорнклифа, но во время поспешного отступления к Виго Шарп со своими парнями отбился от батальона, да так и не успел с ним воссоединиться. Об этом позаботился капитан Хоган, который не хотел отправляться к испано-португальской границе без надежной охраны. Появление беспризорной полуроты стрелков капитан счел подарком с небес. Затем последовали манипуляции с бумагами, путаница, переадресовка писем и даже прямой подкуп – правда, за счет казны, – в результате чего Шарп так и остался в опасной близости от войны.
– В Англии я ничего не забыл, – сказал Харпер. – Мне и здесь хорошо.
– А остальные?
– Большинству здесь нравится, хотя кое-кому хочется домой. Больше всех, как обычно, ворчат Кресэйкр, Симс и, конечно, Джон Уильямсон. Этот хуже других. Постоянно твердит, что мы здесь застряли только из-за того, что вы хотите получить повышение и ради этого пожертвуете нами всеми.
– Так и говорит?
– Говорит и кое-что похуже.
– Что ж, мысль стоящая.
– Не думаю, что ему кто-то верит, кроме таких же мерзавцев. Мы ведь знаем, что оказались здесь случайно. – Некоторое время сержант молча смотрел в трубу, потом покачал головой. – Этот Уильямсон… он у меня дождется.
– У тебя или у меня.
Харпер снова приник к окуляру:
– Возвращается. А тот у них остался. – Он протянул трубу Шарпу.
– Лягушатник?
– Черт, да он просто отдал его им! – возмутился ирландец.
И верно, подполковник возвращался по дороге к Вилья-Реал-де-Жедеш в сопровождении еще одного всадника, но не Оливье, а незнакомца в штатском. Что касается пленника, то он, похоже, остался с драгунами.
– Думаю, лягушатники нас видели.
– Ясно как божий день, – хмуро согласился Харпер.
– А если не видели, то чертов Оливье им все расскажет. Не понимаю, почему ж они тогда ушли?
– Потому что он с ними договорился. – Сержант кивнул в сторону дороги.
Но с какой стати британский офицер будет договариваться о чем-то с врагом?
Всадники подъехали к ступенькам. Сопровождающий подполковника был молод, рыжеволос и одет в простое штатское платье, но отметка на крупе его лошади указывала на ее принадлежность французской армии, да и седло было военного образца. Кристофер обратил внимание на подзорную трубу в руке Шарпа.
– Вы, должно быть, любопытны, лейтенант, – с нехарактерным для себя добродушием заметил он.
– Любопытен. И мне любопытно, почему наш пленный не вернулся.
– Потому что я решил его отдать. – Подполковник соскользнул с лошади. – И он пообещал не участвовать в боях, пока французы не вернут нам британского пленного равного звания. Общепринятая практика, так что повода для возмущения нет. Познакомьтесь, месье Аржентон. Поедет со мной в Лиссабон на встречу с генералом Крэдоком.
Француз, услышав свое имя, нервно кивнул Шарпу.
– Мы поедем с вами, – не обращая внимания на Аржентона, сказал лейтенант.
Кристофер покачал головой:
– Не думаю. Месье Аржентон договорится, чтобы нам разрешили воспользоваться понтонным мостом в Порто, если он восстановлен, а если нет, переправимся на пароме. Вряд ли наши французские друзья согласятся не заметить у себя под носом полуроту стрелков.
– Может, и согласятся, если вы с ними поговорите. У вас ведь с ними особенные отношения.
Подполковник бросил поводья Луишу и жестом предложил французу спешиться и следовать за ним в дом.
– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – продекламировал он и, уже пройдя мимо Шарпа, бросил: – У меня для вас другие планы.
– У вас для меня планы? – язвительно осведомился лейтенант.
– В армии его величества подполковник выше лейтенанта. Так было всегда, а значит, я имею полное право командовать вами. Через полчаса подойдете ко мне за новым приказом. Идемте, месье.
Кристофер сделал знак Аржентону, холодно взглянул на Шарпа и направился в холл.

* * *

На следующее утро пошел дождь. Похолодало. Серые тучи наплывали с запада, с Атлантики, гонимые ветром, срывавшим белые цветы с трепещущих веток, колотившим в ставни и разбегавшимся сквозняками по пустым комнатам. Шарп, Виченте и солдаты спали в конюшне под охраной часовых, трясшихся от холода и вглядывавшихся в непроглядную, сырую темень. Отправившись с обходом в самый мрачный час ночи, Шарп заметил за содрогающимися ставнями одного из окон прыгающий огонек свечи, и ему даже показалось, что сверху донесся крик, похожий на крик раненого зверя. Он остановился – уж не кричит ли Кейт, – но потом убедил себя, что это лишь его воображение или ветер в каминной трубе. На рассвете лейтенант заглянул к Хэгмэну и нашел старого браконьера в поту, но живого. Стрелок спал, однако дважды произнес вслух имя какой-то Эмми. Лекарь приходил раньше, днем, и, обнюхав рану, пожал плечами и снова заявил, что раненый умрет. Потом промыл рану, наложил повязку и отказался от предложенных денег.
– Смачивайте повязку и ройте могилу, – сказал он Виченте, который переводил для Шарпа.
Последние два слова португальский лейтенант переводить не стал.
Вскоре после рассвета Шарпа позвали в дом. Подполковника он нашел в гостиной, где того брил Луиш.
– Был брадобреем, – сказал лейтенант. – Или я ошибаюсь, а?
– Был. Хорошим, – подтвердил слуга.
– Вам бы тоже побриться не помешало. Волосы сами подрезали? – спросил подполковник.
– Нет, сэр.
– А похоже, что сами. Как будто их крысы рвали.
Бритва, скользя по распаренной горячим полотенцем коже, издавала царапающий звук. Луиш вытер ее кусочком фланели.
– Моей жене придется остаться здесь, чему я совсем не рад.
– Не рады, сэр?
– Здесь для нее самое безопасное место. В Порто ехать нельзя, там полно французов, которые насилуют всех живых и, возможно, даже мертвых, если те еще свежие. Порядок там установится не раньше чем через пару дней, а пока ей лучше остаться здесь. Да и мне будет спокойнее, если я буду знать, что она под надежной защитой. Так что вы остаетесь. Охраняете мою супругу, подлечиваете раненого, отдыхаете, раздумываете о путях Господних, а через неделю или около того я вернусь, и вы уйдете.
За окном садовник окашивал лужайку. В зеленой траве мелькали опавшие за ночь белые лепестки.
– Миссис Кристофер могла бы отправиться с вами на юг, сэр.
– Нет, черт возьми, не могла бы, – оборвал его подполковник. – Я уже сказал ей, что это слишком опасно. Нам с капитаном Аржентоном предстоит пройти через боевые порядки, и с женщиной эта задача неизмеримо осложняется. – Истинная причина заключалась, разумеется, в другом: он не мог допустить, чтобы Кейт встретилась с матерью и рассказала о свадьбе в деревенской церквушке. – Итак, Кейт останется, и вы будете обращаться с ней со всем полагающимся уважением. – (Шарп молчал и только смотрел на подполковника взглядом, от которого стало немного не по себе.) – Разумеется, я поговорю со священником, и деревенские обеспечат вас продовольствием. На неделю вам хватит. Только не высовывайтесь, ради бога. Не хватало, чтобы дом разграбили французы. И еще. Здесь, в подвалах, хранится несколько бочек отличного портвейна, и я не хочу, чтобы ваши мерзавцы добрались до них.
– Не доберутся, сэр.
Накануне, сообщив Шарпу о своих планах, Кристофер показал письмо от генерала Крэдока. Должно быть, подполковник носил его долго, потому что листок изрядно истрепался по уголкам и смялся, а чернила на нем выцвели, но текст сохранился полностью, и из него следовало, что предъявитель сего, подполковник Джеймс Кристофер, выполняет поручение особой важности, а посему всем британским и португальским офицерам предписывается исполнять приказания вышеназванного Джеймса Кристофера и оказывать ему всяческое содействие. Поскольку у Шарпа не было оснований считать письмо подделкой, ему ничего не оставалось, как только подчиняться распоряжениям подполковника. Этим же объяснялся и его тон, гораздо более уважительный, чем накануне.
– Портвейн они не тронут, сэр.
– Хорошо, хорошо. Это все. Можете идти.
– Так вы отправляетесь на юг, сэр?
– Мы едем на встречу с генералом Крэдоком.
– Тогда, сэр, может быть, захватите письмо для капитана Хогана?
– Только пишите побыстрее, ладно? Мне уже пора отправляться.
Пришлось писать побыстрее. Вообще-то, писать Шарп не любил, поскольку в школу никогда не ходил и рисовать буквы толком не учился, а предложения у него получались нескладные, корявые. Тем не менее лейтенант написал, что находится к северу от реки, что ему приказано задержаться в Квинта-ду-Жедеш и что, как только будет позволено, сразу вернется к исполнению служебных обязанностей. Шарп понимал, что подполковник прочтет письмо, а потому ни разу не упомянул Кристофера и обошелся без критических реплик в его адрес. Закончив письмо, он отдал его подполковнику, который вскоре и уехал, переодевшись в гражданское платье и в сопровождении француза и слуги.
Кейт тоже написала письмо. Матери. Утром она была бледна и с опухшими от слез глазами, что Шарп списал на предстоящее расставание с супругом, но на самом деле причиной стал категорический отказ Кристофера взять ее с собой.
– Нам предстоит крайне опасное путешествие, и я просто не могу подвергать тебя такому риску. – Видя, как она расстроилась, он взял ее руки в свои. – Неужели ты думаешь, что мне хочется расставаться с тобой так скоро? Неужели не понимаешь, что только долг и интересы наивысшей степени важности могли оторвать меня от тебя? Ты должна доверять мне, Кейт. Это самое важное в браке, ты согласна?
И Кейт, с трудом сдерживая слезы, согласилась, что это так.
– Здесь тебе ничто не угрожает. Шарп защитит тебя. Он, конечно, неотесанный грубиян, но при этом английский офицер и, следовательно, почти джентльмен. А слуг у тебя хватает. – Он нахмурился. – Это Шарп тебя беспокоит?
– Нет. – Она покачала головой. – Постараюсь пореже с ним встречаться.
– Не сомневаюсь, он будет этому только рад. Леди Грейс, возможно, приручила его немного, да только в цивилизованном обществе ему не по себе. До моего возвращения ты будешь в полной безопасности. Если хочешь, оставлю тебе пистолет?
– Не надо. – Кейт знала, что в ружейной комнате еще лежит старый пистолет отца, а кроме того, она не думала, что ей может понадобиться такое средство сдерживания. – Тебя долго не будет?
– Неделю. Самое большое десять дней. В таких делах точно сказать невозможно. Но знай, дорогая, я поспешу к тебе, как только освобожусь.
Она подала ему письмо для матери. В письме, написанном при свече перед рассветом, Кейт сообщала, что любит ее, сожалеет об обмане, но уверяла, что ее муж – прекраснейший человек и она совершенно счастлива с ним. Когда-нибудь она вернется в родной дом, и тогда мать поймет ее и примет Джеймса как родного сына.
Подполковник прочел письмо супруги по дороге в Порто. Потом пробежал глазами сочинение Шарпа.
– Что-нибудь важное? – спросил Аржентон.
– Нет, мой дорогой капитан, ничего. Банальности. Наш лейтенант абсолютно неграмотен. И такому человеку позволено состоять на королевской службе. – С этими словами он порвал оба листка на мелкие клочки и бросил их на холодную и мокрую землю, где они уже через мгновение сделались похожими на крупинки снега. – Полагаю, нам потребуется разрешение, чтобы переправиться через реку?
– Разрешение я получу в штабе, – заверил его француз.
– Хорошо, – сказал Кристофер, – хорошо.
Капитан Аржентон не знал, что в седельной сумке подполковника спрятано третье письмо, написанное им самим на прекрасном французском языке и адресованное бригадиру Анри Виллару, тому самому, которого Аржентон и его приятели-заговорщики считали самым опасным своим врагом.
Кристофер улыбался, вспоминая радости любовных утех и предвкушая радости еще большие. Он был счастлив.

Глава четвертая

– Паутина и мох, – прошептал Хэгмэн. – Вот что надо, сэр.
– Паутина и мох?
– Сделать припарку, сэр. Паутина, мох и чуточку уксуса. Подложить оберточную бумагу да повязать покрепче.
– Врач сказал, надо держать влажную повязку. И больше ничего, Дэн.
– Мы, сэр, знаем получше всяких врачей. – Сил Хэгмэну хватало только на то, чтобы шептать. – Моя матушка всегда так делала… паутина, мох и уксус. – Он замолчал. Каждое дыхание сопровождалось хрипом. – И оберточная бумага… – добавил раненый после долгой паузы. – Моего папашу, сэр, когда его подстрелил сторож, только это и спасло… уксус, паутина и мох. Замечательная была женщина моя матушка.
А был бы он сам другим, если бы знал свою мать, если бы воспитывался дома, а не в приюте? Леди Грейс не раз говорила, что в нем слишком много злобы и гнева. Может, будь у него мать, и злобы было бы поменьше?
Как всегда, Шарп заставил себя думать о другом – воспоминания о леди Грейс до сих пор отдавались болью.
– А скажи-ка, Дэн, – он заставил себя улыбнуться, – о какой это Эмми ты говорил во сне? Она твоя жена?
– Эмми? – Хэгмэн растерянно заморгал. – Эмми? Да я уж давно о ней и не вспоминал. Ректорская дочка, сэр… ректорская дочка… А уж что вытворяла, сэр… Никто бы и не сказал, что у ректоров такие дочки бывают. – Он ухмыльнулся, сморщился от боли и застонал. Однако впервые за два дня у него выступил пот, и Шарп решил, что шанс еще есть. – А мы здесь надолго застряли, сэр?
– Сказать по правде, я и сам не знаю, Дэн. Приказы отдает подполковник, а мое дело выполнять.
Письмо Крэдока рассеяло кое-какие опасения и придало уверенности, как и новость о том, что Кристофер отправился на встречу с генералом. Подполковник был явно вовлечен в какие-то странные игры, но теперь Шарп думал, что, возможно, неверно истолковал предупреждение капитана Хогана. Может быть, тот имел в виду, что подполковнику требуется защита, поскольку его работа крайне важна для армии. В любом случае у него был теперь приказ, полученный от человека, наделенного соответствующими полномочиями. И все же лейтенант не мог полностью избавиться от чувства вины: война продолжается, а он и его люди прохлаждаются в Квинта-ду-Жедеш.
Правда, о том, что война продолжается, лейтенант мог только догадываться – никаких новостей в деревню давно уже не поступало. Забредший в Квинту торговец – костяные пуговицы, стальные булавки, жестяные медальоны с изображением Девы Марии – рассказал, что португальцы еще удерживают мост возле Амаранте, где противостоят большой французской армии. Еще он поделился слухом, что французы вроде бы ушли на юг, к Лиссабону, а маршал Сульт якобы задержался в Порто. Монах, заглянувший в поместье в поисках съестного, подтвердил эти известия.
– Вот и хорошо, – сказал Шарп.
– Почему, сэр? – спросил Харпер.
– Потому что Сульт не стал бы сидеть в Порто, если бы лягушатники ожидали падения Лиссабона, так ведь? Нет, раз Сульт в Порто, значит дальше французы пока не прошли.
– Но они же переправились на южный берег?
– Может, какие-то кавалерийские части. Мелочь. – Он пренебрежительно махнул рукой.
Но время шло, и Шарп, не зная, как обстоят дела, начал нервничать и даже, к своему удивлению, поймал себя на том, что желает скорейшего возвращения подполковника.
Кейт, разумеется, хотела того же, но только еще сильнее. Первые дни после отъезда Кристофера она избегала лейтенанта, но постепенно они стали все чаще сталкиваться в комнате, где лежал Хэгмэн. Кейт приносила раненому поесть, сидела с ним, разговаривала, а когда убедилась, что Шарп вовсе не такой мерзавец и грубиян, каким представлялся ей вначале, стала приглашать в гостиную, где готовила чай в фарфоровом чайничке, расписанном китайскими розами. Иногда приглашение получал и лейтенант Виченте, который по большей части молчал, сидел на краешке стула и поедал Кейт глазами. Если она обращалась к нему, он заливался краской и запинался, а Кейт смущенно отводила взгляд, хотя, похоже, и питала симпатию к молоденькому лейтенанту. Шарп чувствовал – она одинока. Однажды, когда Виченте отправился проверять посты, Кейт рассказала, что росла единственным ребенком в семье, а потом ее послали учиться в Англию.
– Я и еще две девочки жили в доме священника. – Вечер выдался холодный, ветреный, и молодая хозяйка сидела у камина. – Его жена заставляла нас готовить, стирать и шить, а он сам учил французскому и математике, читал нам Шекспира и Библию.
– Это немало. Я и того не освоил.
– Вы не были дочерью богатого виноторговца. – Кейт улыбнулась. За спиной у нее, в тени, кухарка вязала на спицах. Так было всегда, когда она приглашала Шарпа или Виченте, – наверное, дуэнья присутствовала для того, чтобы у супруга потом не возникло повода для ревности. – Отец хотел, чтобы я во что бы то ни стало получила хорошее образование, – продолжала она, с грустью глядя на огонь. – Странный был человек мой папа. Делал вино, но сам не пил. Говорил, что Бог этого не одобряет. Подвал забит вином, и каждый год запасы пополнялись, только он оттуда и бутылки не взял. – Кейт поежилась и пододвинулась поближе к камину. – Помню, в Англии постоянно было холодно. Мне там не нравилось, да только родители не хотели, чтобы я училась в Португалии.
– Почему?
– Боялись, что заражусь папизмом. – Она печально улыбнулась, теребя кисточки шали. – Отец даже записал в завещании, что я должна выйти замуж только за причастника Англиканской церкви или же…
– Или что?
– Или буду лишена наследства.
– Ну, теперь у вас с этим все в порядке.
– Да. – Она подняла голову и посмотрела на него. В ее глазах прыгали отсветы пламени. – Теперь… да.
– А наследство стоит того, чтобы ради него стараться? – спросил Шарп. Вопрос был, наверное, бестактный, но им двигало любопытство.
Впрочем, Кейт не обиделась:
– Дом, виноградники, винокурня, где делают портвейн, все это сейчас в моем трастовом фонде, хотя мама, конечно, получает доход.
– Почему она не вернулась в Англию?
– Мама прожила здесь двадцать лет, и все ее друзья теперь здесь. Что будет дальше? – Кейт пожала плечами. – Может быть, уедет. Она всегда говорила, что вернется на родину и найдет второго мужа.
– А здесь ей мужа не найти? – спросил Шарп, вспоминая симпатичную даму в коляске.
– Здесь же все паписты, мистер Шарп, – с улыбкой напомнила Кейт. – Хотя… подозреваю, в последнее время у нее кто-то появился. Она начала следить за собой, покупать новые наряды, делать прически… Но может быть, это только мое воображение. – Она немного помолчала. В углу позвякивали спицы. В камине потрескивало полено. Часы мелодично пробили девять. – Отец всегда считал, что женщины в его семье склонны отклоняться от узкой и прямой стези добродетели, и мечтал передать дело сыну, а поскольку сына Господь ему не дал, он связал нам руки этим завещанием.
– Поэтому вам пришлось выйти замуж за англичанина?
– За англиканина, прошедшего конфирмацию и согласившегося принять имя Сэвиджей.
– Значит, он теперь подполковник Сэвидж?
– Пока еще нет, но будет. Джеймс сказал, что подпишет бумагу в Порто у нотариуса, а потом мы отошлем ее в Лондон доверителям. Не знаю, как сейчас такое можно, но Джеймс что-нибудь придумает. Он очень предприимчивый.
– Да уж, – сухо отозвался Шарп. – Но захочет ли он остаться в Португалии и делать портвейн?
– О да, да!
– А вы?
– Конечно! Мне нравится Португалия, и я знаю, что Джеймс хочет остаться здесь. Он сам об этом сказал. Еще в Порто, когда был у нас дома. – Кейт рассказала, что Кристофер появился у них перед Новым годом и жил некоторое время, хотя и проводил бо́льшую часть времени в разъездах. Куда он ездил и чем занимался, она не знала. – Меня это не касалось, и я не спрашивала.
– А что он делает сейчас на юге? Это вас тоже не касается?
– Не касается. Захочет, сам расскажет. – Она нахмурилась. – Вам ведь Джеймс не нравится, да?
Шарп смутился, не зная, что ответить.
– Ну, у него хорошие зубы.
Кейт опустила глаза:
– Уже поздно, наверное…
Шарп понял намек и поднялся:
– Пойду проверю посты.
Подойдя к двери, он оглянулся и невольно задержал взгляд. Какое же у нее тонкое лицо. И кожа как будто светится. И вся она такая… Он отвернулся и шагнул за порог, заставив себя забыть, что видел.
Безделье – враг солдата, и Шарп, понимая это, гонял своих стрелков нещадно – патрули, чистка оружия, занятия, чтобы сил оставалось только поворчать вечерком. При этом он отдавал себе отчет в том, что ситуация может измениться в любой момент. Кристофер приказал охранять дом и Кейт, но Квинта была совершенно не подготовлена к обороне. Дом стоял на лесистом отроге, за ним находился еще один холм, высокий и тоже густо поросший лесом, и противник мог легко сосредоточиться там и атаковать поместье из более удобной позиции и под прикрытием деревьев. На самой вершине холма, там, где никакой растительности не было, возвышалась открытая всем ветрам старинная сторожевая башня. Именно оттуда Шарп часами наблюдал за окрестностями.
Французов он видел каждый день. Через долину к северу от Вилья-Реал-де-Жедеш проходила дорога к Амаранте, и по ней постоянно передвигались вражеская артиллерия, пехота и повозки с боеприпасами и продовольствием в сопровождении эскадронов драгун. Иногда до него долетали звуки стрельбы, далекие, едва слышные. Скорее всего, это партизаны устраивали засады на неприятеля, но, как Шарп ни всматривался в подзорную трубу, никаких партизан не видел. Не появлялись они и возле деревни. Как, впрочем, и французы, которые – в этом Шарп не сомневался – знали об обосновавшихся в деревне британских стрелках. Однажды несколько драгун проехали примерно в миле от Квинты, и два офицера, остановившись, даже рассматривали элегантный дом на отроге, однако никаких дальнейших действий не предприняли. Соблюдали какой-то договор с подполковником?
После отъезда Кристофера прошло девять дней, когда деревенский староста принес Виченте газету из Порто. Едва взглянув на листок с плохо пропечатанными буквами, лейтенант удивленно покачал головой:
– Никогда не слышал ни о какой «Диарио-ду-Порту». И пишут какую-то чушь.
– Какую чушь? – поинтересовался Шарп.
– Здесь сказано, что Сульт должен провозгласить себя королем Северной Лузитании! И что якобы многие португальцы поддерживают эту идею! Кто? С какой стати? У нас уже есть король.
– Скорее всего, газета пишет то, что хотят французы, – предположил Шарп.
Что еще делает неприятель, так и осталось загадкой, но Квинту они, по крайней мере, не трогали.
Лекарь, приходивший осмотреть Хэгмэна, полагал, что маршал Сульт собирает силы для крупного наступления на юге и не хочет растрачиваться по мелочам на стычки в горах.
– Вот завладеет всей Португалией, – изрек эскулап, снимая с груди раненого вонючий компресс, – а потом и за вас возьмется. – Он поморщился и тут же в изумлении покачал головой – рана была чистая, да и Хэгмэн чувствовал себя лучше: легче дышал, мог сидеть и с аппетитом ел.
На следующий день Виченте ушел. Лекарь рассказал, что армия генерала Сильвейры не сдает Амаранте и доблестно защищает мост через Тамегу, и молодой лейтенант, услышав такие новости, счел своим долгом помочь защитникам города. Однако через три дня португальцы вернулись – район между Вилья-Реал-де-Жедеш и Амаранте кишел конными патрулями.
– Я впустую трачу здесь время, – сокрушался Виченте.
– Как ваши люди? – спросил Шарп.
– Как? Ну, полагаю, не хуже других.
– Вы так полагаете? – усомнился Шарп и в тот же день построил всех, британцев и португальцев, и заставил каждого продемонстрировать свое умение: сделать три выстрела в минуту из португальского мушкета.
Смотр устроили на площадке перед домом, а время засекали по напольным часам в гостиной.
Сам Шарп справился с заданием без труда. В армии прошла половина его жизни, а мушкеты у португальцев были английского образца и хорошо ему знакомы. Откусываешь патрон, засыпаешь порох в ствол, загоняешь пыж и пулю, засыпаешь порох на полку, взводишь курок, стреляешь, опускаешь мушкет и повторяешь всю операцию заново. Глядя на своего лейтенанта, стрелки ухмылялись – уж они-то его знали хорошо.
Сержант Мачедо оказался единственным, кто, не считая Шарпа, уложился в сорок пять секунд. Пятнадцать британцев и двенадцать португальцев потратили на каждый выстрел по двадцать секунд. Остальные в норматив не уложились, и Шарп с Виченте взялись за них всерьез. Уильямсон, попавший в число неудачников, принялся жаловаться: мол, какой толк тренироваться с мушкетом, если у него винтовка. Нудил он достаточно громко, вероятно ожидая, что Шарп предпочтет не обратить внимание, а потому выразил недовольство, когда лейтенант вытащил его из строя.
– Есть жалобы?
– Никак нет, сэр, – угрюмо ответил Уильямсон, глядя мимо командира.
– Смотри на меня, – сказал Шарп.
Солдат подчинился.
– Я выбрал мушкет, потому что не хочу, чтобы португальцы думали, будто мы к ним придираемся. – (Уильямсон молчал.) – К тому же мы находимся в тылу врага, и что будет, если твоя винтовка выйдет из строя? Есть и еще одна причина.
– И какая ж, сэр?
– Если ты не уложишься в минуту, я буду гонять тебя до тех пор, пока ты не захочешь пристрелить меня, чтобы покончить с этим.
Уильямсон уставился на него с таким выражением, словно ни о чем лучшем он не смел бы и мечтать, но Шарп тоже уперся в него взглядом, и Уильямсон отвел глаза.
– Только порох зря переводим, – проворчал он и был отчасти прав.
Правда, Кейт, открыв ружейную комнату отца, обнаружила в ней бочку с порохом и форму для пуль, так что солдатам нашлось еще одно занятие: отливать пули и набивать патроны, используя при этом страницы из взятой в библиотеке Квинты книги проповедей. Пули, правда, получались маленькие, но для занятий вполне годились, так что стрельба не смолкала на протяжении трех дней. Французы, должно быть, слышали выстрелы и видели поднимающийся над Вилья-Реал-де-Жедеш дым, тем не менее разузнать, что именно происходит, никто не торопился.
Не торопился и подполковник Кристофер.
– Рано или поздно они все равно придут, – сказал Шарп Харперу, поднимаясь на холм за особняком.
– Может, да, а может, и нет. Они ж знают, что мы здесь.
– А когда придут, порубят нас на кусочки.
Харпер не разделял пессимизма командира, но, не желая вступать в спор, пожал плечами.
– Далеко еще? – спросил он хмуро.
– На самый верх. – Шарп провел сержанта через лес, и они оказались на голом скалистом склоне, на вершине которого стояла сторожевая башня. – Бывал здесь?
– Я вырос в Донеголе, и там нас учили никогда не забираться на вершину холма.
– Почему?
– Потому, сэр, что если там и было что-то хорошее, оно давно скатилось вниз, и ты только потратишь впустую силы. Господи, да отсюда до неба рукой подать.
Тропинка, извивавшаяся между камнями, становилась все круче, так что пройти по предательской осыпи могли разве что козы, которых вряд ли мог заинтересовать разваливающийся каменный обрубок.
– Построим здесь форт, – обрадовал сержанта Шарп.
– Помилуй нас, Господи, – простонал ирландец.
– Мы разленились, Пэт. Изнежились. Раскисли от безделья. Это плохо.
– Но зачем нам форт? Этот холм уже сам по себе крепость. Его и сам дьявол штурмом не возьмет.
– Сюда есть два пути, – пропустив вопрос мимо ушей, продолжал Шарп, – та тропинка, по которой поднялись мы, и другая на южной стороне склона. Я хочу поставить стены поперек каждой тропы. Каменные стены. Достаточно высокие, чтобы, укрывшись за ними, вести огонь по врагу. Камней здесь хватает.
Они прошли под рассыпающейся аркой. Башню возвели над естественным углублением, и теперь яму заполняли падающие со стен камни. Харпер заглянул в нее.
– И вы хотите, чтобы мы разобрали старинную кладку и построили новые стены? – в ужасе спросил он.
– Кейт Сэвидж рассказала про это место. Крепость построили сотни лет назад, когда здесь были мавры. Они убивали христиан, и король строил сторожевые башни, чтобы наблюдатели предупреждали о приближении захватчиков.
– Разумно.
– А еще Кейт рассказала, что люди из долины присылали сюда всякие ценности. Монеты, украшения, золото. И все эти богатства здесь, Пэт. Их спрятали, чтобы они не достались чертовым маврам. А потом случилось землетрясение, и сокровище завалило камнями.
Харпер скептически покачал головой:
– Почему ж они потом его не откопали, сэр? Мне местные придурками не показались. Если бы я знал, что на горе в яме лежат сокровища, я бы не горбатился с мотыгой и плугом.
– В том-то и дело. – Всю эту историю Шарп сочинил на ходу, пока они карабкались по склону, и теперь ломал голову над ответом на здравые сомнения Харпера. – Видишь ли, вместе с драгоценностями закопали мальчишку, и, как гласит легенда, его призрак будет являться в дом того, кто потревожит кости. Но это относится только к деревенским, – торопливо добавил он.
Сержант хмыкнул – похоже, последняя деталь была лишней, – огляделся и вздохнул:
– Так вы хотите, чтобы мы построили здесь форт.
– Все, что надо, – это доставить сюда бочки с водой. – Именно отсутствие воды было слабым местом будущего укрепления. Жажда – не та причина, из-за которой стоит сдаваться. – Мисс Сэвидж, – Шарп никак не мог называть ее миссис Кристофер, – обещала найти бочки.
– Поставить их здесь? На солнце? Вода испортится, – засомневался Харпер.
– Не испортится, если плеснуть в бочку немного бренди. – Шарп помнил, что на корабле, когда он возвращался из Индии, вода всегда отдавала бренди. – Я его найду.
– И вы действительно хотите, чтобы я поверил в сказку насчет клада?
– Нет, – признался Шарп, – но будет неплохо, если в нее поверят остальные. Работа предстоит нелегкая, так что надежда на сокровище не помешает.
Форт построили, золота не нашли, зато вершина холма превратилась в редут, за стенами которого держать осаду можно было до конца войны. Место для сторожевой башни ее строители выбрали хорошо, и не только потому, что местность просматривалась на много миль вокруг, а и с точки зрения возможностей для обороны. Атакующие могли подойти только с юга или севера, и в обоих случаях им пришлось бы подниматься по узким тропинкам. Шарп, изучая подходы, нашел под камнем ржавый наконечник стрелы, который показал потом Кейт. Она покрутила находку, повертела и пожала плечами:
– Может, он не такой уж и старый.
– А я думал, ими стреляли по маврам.
– Здесь еще во времена моего дедушки охотились с луком и стрелами.
– Ваша семья давно тут обосновалась?
– Сэвиджи приехали в Португалию в тысяча семьсот одиннадцатом году, – с гордостью сообщила она и не в первый уже раз посмотрела на юг, в сторону Порто.
Шарп знал, хозяйка Квинты ждет и надеется увидеть возвращающегося всадника, но дни шли, а супруг не появлялся и даже вестей о себе не подавал. Французы тоже не беспокоили, хотя, конечно, видели солдат с тачками, на которых вниз свозили камни, а вверх поднимали бочки с водой, которые ставили в отрытую на вершине яму. Стрелки ворчали – мол, гоняют, как мулов, – но Шарп знал, солдату работать привычнее, чем бездельничать. Некоторые, в основном дружки Уильямсона, жаловались, что впустую тратят время, что было бы лучше уйти с проклятой горы и двинуться на юг. Возможно, они и были правы, но Шарп не мог не выполнить приказ.
– Все дело в бабе, – объяснял приятелям Уильямсон. – Мы камни ворочаем, а он подполковничью женушку щекочет.
С этой версией Шарп мог бы отчасти согласиться, хотя и не дотрагивался до Кейт. Тем не менее ему нравилось ее общество, а потому он убеждал себя, что обязан ее защищать от французов. С приказом или без.
Но французы, как и подполковник Кристофер, словно позабыли о Вилья-Реал-де-Жедеш. Вместо них в деревню прибыл Мануэль Лопес.
Приехал он на черной лошади. Промчался как ветер по дороге и осадил скакуна так резко, что тот встал на дыбы. Девяносто девять всадников из ста вылетели бы из седла, но Лопес сохранил хладнокровие и контроль над ситуацией, удержал коня и улыбнулся Шарпу.
– Вы англичанин, – сказал он по-английски, – а я ненавижу англичан, да только испанцев ненавижу еще больше, хотя и меньше, чем французов. – Меня зовут Мануэль Лопес. – Он соскочил на землю и протянул руку.
– Шарп, – представился Шарп.
Лопес посмотрел на Квинту, как смотрит разбойник на предполагаемую жертву. Ростом он был чуть ниже Шарпа, но выглядел выше. Крупный, не толстый, с сильным лицом, быстрыми, живыми глазами и стремительной улыбкой.
– Будь я испанцем – а я каждый вечер благодарю Господа, что не являюсь им, – я бы придумал себе какое-нибудь драматическое имя. Назвался бы Палачом, Мясником или Князем Смерти. – Речь, по-видимому, шла о партизанских вожаках, стараниями которых жизнь вовсе не казалась французам медом. – Но я всего лишь скромный гражданин Португалии, а потому прозываюсь Учителем.
– Учителем?
– Потому что я и был учителем. У меня была школа в Брагансе, где я преподавал неблагодарным маленьким проходимцам английский, латынь, греческий, алгебру, риторику и искусство верховой езды. А еще я учил их любить Бога, почитать короля и плевать на испанцев. Теперь, вместо того чтобы сотрясать воздух перед недоумками, я убиваю французов. – Он церемонно раскланялся перед Шарпом. – Тем и знаменит.
– Я о вас не слышал.
Лопес на сей вызов ответил улыбкой:
– Обо мне слышали французы, сеньор, а я слышал о вас. Кто тот англичанин, что остался на северном берегу Дору? Почему его не трогают французы? Что за португальский офицер укрылся под его крылом? Зачем они здесь? И зачем строят форт на холме? Почему они не дерутся?
– Хорошие вопросы, – сказал Шарп. – Все.
Лопес снова оглядел Квинту:
– По всей Португалии, сеньор, где бы ни побывали французы, они разрушали такие вот дворцы, оставляя только кучи дерьма. Крали картины, ломали мебель, осушали подвалы. Почему же они не пришли сюда? – Он повернулся: на дороге появилось человек двадцать-тридцать. – Мои ученики. Им нужно отдохнуть.
«Учениками» Лопес назвал разношерстный отряд партизан, с которыми он нападал на французские колонны, подвозившие боеприпасы артиллеристам, обстреливающим защитников моста у Амаранте. В боях Учитель потерял лишь несколько человек и, как сам признал, проникся самоуверенностью, которая дорого обошлась партизанам, когда они в открытом поле наткнулись на французских драгун.
– Ненавижу этих ублюдков с их длинными саблями, – прорычал Лопес. Половина его отряда полегла в жестокой схватке, остальным посчастливилось уцелеть. – Вот я и привел их сюда отдохнуть, потому что Квинта-ду-Жедеш подобна райскому уголку.
Услышав, что Лопес хочет разместить в доме своих партизан, Кейт нахмурилась.
– Скажите ему, пусть отправляется в деревню, – сказала она Шарпу, и Шарп передал ее предложение Учителю.
Лопес, получив послание, рассмеялся:
– Ее папаша был тот еще надутый индюк.
– Вы его знали?
– Я о нем знал. Делал портвейн, но сам не пил из-за своей дурацкой веры и шляпу не снимал, когда проходил мимо церкви. Что ж это за человек такой? Даже испанцы снимают шляпу у священного места. – Он пожал плечами и затянулся вонючей сигарой. – Ладно, моих ребят и деревня устроит. Долго мы там не задержимся, только подлечимся немного. А потом – на войну.
– Мы тоже, – сказал Шарп.
– Вы? Почему ж сейчас не воюете?
– У меня приказ подполковника Кристофера – оставаться здесь.
– Подполковника Кристофера?
– Это дом его жены.
– Не знал, что он женат.
– Вы с ним знакомы?
– Приезжал ко мне в Брагансу. У меня тогда была школа, и я считался влиятельным человеком. Интересовался настроениями людей, хотел знать, готовы ли они драться с французами. Я ответил, что они за то, чтобы утопить лягушатников в собственном дерьме, а если не получится, будут драться. Поговаривали, что у подполковника есть деньги для тех, кто хочет драться, но мы их так и не видели. – Учитель в третий раз посмотрел на дом. – Выходит, Квинта принадлежит его жене? И французы сюда не наведываются?
– Подполковник ведет переговоры с французами, и сейчас он на юге. Поехал с каким-то французом к нашему генералу.
Несколько секунд Лопес молча смотрел на Шарпа.
– О чем француз может говорить с англичанином? – спросил он и, поскольку стрелок молчал, сам же и ответил: – Только о мире. Значит, англичане уйдут, а мы останемся.
– Не знаю.
– Мы все равно разобьем их. С вами или без вас, – сердито добавил Лопес и, повернувшись, крикнул своим людям, чтобы следовали за ним в деревню.
Разговор оставил у Шарпа неприятное чувство вины: другие дерутся, а они тут прохлаждаются. Вечером он попросился к Кейт для разговора. Было уже поздно, и Кейт отослала служанку, а в гостиную, вопреки обыкновению, пришла одна, без дуэньи. Стемнело, но свечей не зажигали, поэтому Кейт подошла к окну и развела шторы, впустив в комнату бледный свет луны. Глицинии как будто отливали серебром. Неподалеку захрустел щебень под сапогами часового.
– Знаю, хотите сказать, что вам пора уходить.
– Да. И думаю, что вам нужно идти с нами.
– Я должна дождаться Джеймса. – Она подошла к серванту и налила бокал портвейна. – Это вам.
– Подполковник говорил, когда вернется?
– Через неделю, самое большое дней десять.
– Прошло две недели. Почти три.
– Он приказал вам ждать здесь.
– Но не вечность же.
Шарп шагнул к серванту и взял бокал.
– Вы не можете оставить меня одну.
– Я и не собираюсь. – На ее лицо легла тень, глаза блеснули в лунном свете, и Шарп ощутил укол зависти к подполковнику. – Вам лучше уйти с нами.
– Нет, – упрямо повторила она и повернулась к нему. – Не оставляйте меня!
– Я солдат и ждал достаточно долго. В стране идет война, а я сижу здесь.
Глаза ее наполнились слезами.
– Почему он не вернулся? Что с ним случилось?
– Может быть, он получил новые приказы уже в Лиссабоне.
– Но почему не написал?
– Потому что мы в чужой стране. Или просто не смог передать сообщение. – Последнее было маловероятно, потому что у подполковника, похоже, имелось немало друзей среди французов. Может быть, его арестовали в столице. Или убили партизаны. Разумеется, делиться с Кейт этими мыслями он не стал, а высказал другое предположение: – Возможно, он ждет, что вы приедете к нему на юг.
– Он бы известил меня. Уверена, Джеймс уже возвращается.
– Уверены?
Кейт опустилась на стул и выглянула в окно.
– Он должен вернуться, – сказала она чуть слышно, и Шарп понял – надежды не осталось.
– Если думаете, что он вернется, то ждите. Но я ухожу на юг.
Шарп уже решил, что уйдет на следующий вечер. Ночной марш, выход к реке и переправа… если удастся. В крайнем случае сгодится и бревно – лишь бы переплыть через Дору.
– Знаете, почему я вышла за него? – неожиданно спросила Кейт.
Ошарашенный вопросом, Шарп и не попытался ответить – лишь смотрел на нее молча.
– Я вышла за него, потому что жизнь в Порто ужасно скучна. Мы жили с мамой в огромном доме. Управляющий рассказывал нам, что делается на винограднике, другие леди приходили к нам на чашку чая, а по воскресеньям мы посещали английскую церковь. И это все.
Шарп смущенно молчал.
– Вы ведь думаете, что он женился на мне из-за денег?
– А вы так не думаете?
Некоторое время Кейт смотрела на него молча, и он подумал, что она сейчас разозлится, однако она лишь покачала головой и вздохнула:
– Я не хочу в это верить. Замужество всегда игра, и чем дело закончится, никто не знает, но надежда есть всегда. Иногда кому-то везет. Вы не согласны, мистер Шарп?
– Я женат не был, – ушел от ответа Шарп.
– Но хотели?
– Да, – ответил он, думая о Грейс.
– И что случилось?
– Она была вдовой, и адвокаты устроили свистопляску с завещанием ее мужа. Мы думали, что если поженимся – это только все усложнит. Так говорили ее адвокаты. Ненавижу их. – Шарп замолчал – память, как всегда, отдалась болью. Он выпил портвейну, потом подошел к окну. Поднимающиеся над деревней дымки размазывали звезды на темном небе. – Она умерла.
– Мне очень жаль, – тихо сказала она.
– Надеюсь, у вас все сложится к лучшему.
– Правда?
– Конечно. – Он повернулся к ней. Они стояли так близко друг от друга, что ей пришлось немного откинуть голову, чтобы посмотреть на него. – Вообще-то, я надеюсь на вот это. – Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. В первое мгновение она напряглась, но тут же отдалась поцелую, а когда он выпрямился, опустила голову. Шарп понял – плачет. – Надеюсь, вам повезет.
Кейт не подняла головы.
– Мне нужно запереть дом, – прошептала она.
Он повернулся и ушел.
Весь следующий день ушел на подготовку. Чинили сапоги, укладывали ранцы, запасались продуктами. Шарп лично проверил оружие, убедился, что каждый поставил новый кремень и набил сумку патронами. Харпер застрелил двух из захваченных у драгун лошадей. Туши разделали, мясо нарезали. Еще одну лошадь решили отдать Хэгмэну, предварительно удостоверившись, что стрелок может держаться верхом. Шарп предложил Кейт отправиться с ними верхом, а она запротестовала, говоря, что не может путешествовать без провожатой. В конце концов он махнул рукой:
– Делайте как хотите, мэм. Или поезжайте с нами, или оставайтесь, а мы уйдем вечером.
– Вы не можете меня бросить! – возмутилась она, словно Шарп накануне не целовал ее, а она не приняла его поцелуй.
– Я солдат, мэм. И я ухожу.

* * *

Однако судьба распорядилась иначе, и никто никуда не ушел, потому что вечером вернулся подполковник Кристофер.
Был он весь в черном и приехал на черном коне. В карауле стояли Пендлтон и Додд, и оба, увидев Кристофера, отдали честь, в ответ на что подполковник небрежно дотронулся стеком до края треуголки. Луиш ехал следом за хозяином. Поднятая копытами пыль медленно оседала на выстилавшие обочины белые лепестки глицинии.
– Напоминает лаванду, не правда ли? – заметил Кристофер. – Здесь нужно посадить лаванду. По-моему, будет неплохо, а? – Он соскочил на землю и, не дожидаясь ответа, взбежал по ступенькам и раскрыл объятия навстречу Кейт. – Моя милая!
Шарп, оставшись на террасе, перевел взгляд на Луиша. Слуга поднял брови и, вздохнув, повел лошадей в конюшню. Поля погружались в вечернюю тень. Солнце спряталось, и в воздухе ощущался холодок, словно зима протянула в весну свое длинное щупальце.
– Лейтенант! – окликнул его из дома Кристофер. – Лейтенант!
– Сэр? – Шарп толкнул полуприкрытую дверь.
Подполковник стоял перед камином, протянув руки к огню.
– Кейт говорит, что вы вели себя достойно. Благодарю. – Увидев, как потемнело его лицо, он поспешил поправиться: – Шутка, старина. Вы что, юмора не понимаете? Кейт, дорогая, я бы не отказался от стаканчика портвейна. Боже, у меня внутри все пересохло. Что французы? Активности не проявляли?
– Подходили, сэр, – коротко ответил Шарп, – но не близко.
– Не близко? Что ж, вам повезло. Кейт говорит, что вы собрались уходить?
– Сегодня ночью, сэр.
– Сегодня вы никуда не пойдете. – Подполковник взял бокал из рук жены и залпом его осушил. – Мм… восхитительно. Это наш?
– Наш. Самый лучший.
– Не слишком сладкий. В этом ведь весь фокус. Портвейн не должен быть слишком сладким. Согласны, Шарп? Должен сказать, для меня белый портвейн – большой сюрприз. Весьма недурственно! Раньше я считал, что белый портвейн пьют разве что женщины, но у Сэвиджей он по-настоящему хорош. Нам нужно будет делать его побольше, дорогая. Ты так не думаешь?
– Как скажешь, – с улыбкой ответила Кейт.
– Прекрасно, прекрасно. Вы со мной согласны, Шарп? – Он помолчал, а когда ответа не последовало, нахмурил брови. – Итак, лейтенант, вы остаетесь.
– Почему, сэр?
Вопрос удивил Кристофера. Он ожидал полного согласия и не приготовил объяснения.
– Гм… дело в том, что я ожидаю скорого развития событий.
– Развития, сэр?
– Пока еще с полной уверенностью говорить рано, и война наверняка продлится какое-то время, и все же мы определенно в преддверии мира.
– Это хорошо, сэр, – бесстрастно отозвался Шарп, – и потому мы должны остаться?
– Да, Шарп, должны. – Раздражение нашло-таки выход, как только подполковник понял, что за нейтральным тоном лейтенанта таится дерзость. – И вас это тоже касается. – Последнее адресовалось Виченте, который, войдя в комнату, прежде всего поклонился Кейт. – Ситуация сложная и может повернуться в любую сторону. Если французы обнаружат британские войска к северу от Дору, они могут посчитать, что мы нарушаем принятые на себя обязательства.
– Мы – не британцы, – напомнил Виченте.
– От этого ничего не меняется, – бросил, раздражаясь все больше, подполковник. – Нельзя раскачивать лодку. Мы не можем ставить под угрозу результаты долгих и трудных переговоров. Если проблему можно решить без кровопролития, мы обязаны сделать для этого все возможное. А вы поспособствуете достижению мира тем, что останетесь здесь. Кстати, что это за бродяги в деревне?
– Бродяги?
– Десяток мужчин, вооруженных до зубов и весьма непочтительно поглядывавших на меня, когда я проезжал мимо. Кто они такие?
– Партизаны, сэр, – ответил Шарп. – Наши союзники.
Замаскированный укол достиг цели.
– Союзники? Банда дураков. Они могут все испортить.
– Ими командует человек, – продолжал Шарп, – которого вы знаете. Мануэль Лопес.
– Лопес? Лопес… – Кристофер наморщил лоб, пытаясь вспомнить. – Ах да! Бывший учитель в Брагансе. Вбивал разум в головы отпрысков тамошних джентри. Задира и хвастун. Ладно, поговорю с ним утром. Скажу, чтобы вел себя поосторожнее. Это касается и вас двоих. – Он перевел взгляд с Шарпа на Виченте. – И это приказ.
Шарп спорить не стал.
– Вы привезли ответ от капитана Хогана, сэр? – спросил он.
– Я не видел Хогана. Передал ваше письмо в штаб генерала Крэдока.
– А генерала Уэлсли там нет?
– Нет. Но генерал Крэдок на месте, и он поддерживает мое решение в отношении вас. – Заметив, что лейтенант нахмурился, Кристофер открыл висевшую на поясе сумку и достал листок, который протянул Шарпу. – Посмотрите сами, – добавил он елейным голосом, – если вас что-то беспокоит.
Шарп развернул листок. Приказ, подписанный генералом Крэдоком и адресованный лейтенанту Шарпу, обязывал последнего оставаться в распоряжении подполковника Кристофера. Кристофер получил документ, уверив генерала в необходимости иметь надежную охрану, хотя на самом деле ему просто доставляло удовольствие командовать Шарпом. Приказ заканчивался словами«pro tem» , значение которых лейтенант не понял.
– Рro tem , сэр?
– Вы, наверное, и латынь не изучали?
– Нет, сэр.
– Боже, в какую школу вы ходили?Рro tem означает временно, до тех пор, пока вы мне нужны. Итак, лейтенант, теперь вы согласны, что обязаны выполнять мои распоряжения?
– Конечно, сэр.
– Оставьте бумажку себе, – фыркнул Кристофер, когда Шарп попытался вернуть ему приказ генерала Крэдока. – И заглядывайте в этот листок почаще, чтобы не забывать о служебном долге. Если объявят перемирие, у нас в руках будет дополнительный козырь – присутствие британских войск к северу от Дору. Так что упритесь покрепче и стойте. А теперь, джентльмены, прошу извинить – я бы хотел остаться с женой.
Виченте откланялся и вышел, но Шарп не тронулся с места:
– Вы останетесь здесь, сэр?
– Нет. – Вопрос поставил подполковника в неловкое положение, тем не менее он выдавил из себя улыбку. – Мы с тобой, дорогая, – он повернулся к Кейт, – возвращаемся в «Прекрасный чертог».
– Вы поедете в Порто? – изумился Шарп.
– Я же вам сказал, ситуация меняется. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Спокойной ночи, лейтенант.
Шарп спустился по ступенькам и, заметив стоящего у невысокой стены Виченте, подошел к нему. Над темной долиной появились первые звезды. Португалец предложил Шарпу сигару и поднес свою, чтобы прикурить.
– Я говорил с Луишем.
– И что?
Шарп курил редко – не мог позволить себе такое удовольствие – и теперь едва не поперхнулся, затянувшись едким дымом.
– Кристофер был в Порто целых пять дней. Встречался с французами.
– Но на юг он тоже ездил?
Виченте кивнул:
– Они побывали в Коимбре, встретились с генералом Крэдоком, потом вернулись. Капитан Аржентон вернулся в Порто с ними.
– Что же, черт возьми, происходит?
Виченте выпустил струйку дыма в сторону луны.
– Может, договариваются о мире. Луиш не знает, о чем они толковали.
Значит, мир? Такое случалось и раньше. Стороны подписывали договор после сражений у Ролиса и Вимейру, и разбитые французы возвращались домой на британских кораблях. Новый договор? Что ж, Шарпа успокаивало хотя бы то, что Кристофер видел Крэдока. Полученный четкий приказ избавлял его от сомнений и неуверенности. Хотя и не совсем.
Подполковник убыл рано утром. На рассвете откуда-то с севера донеслась мушкетная пальба, и Кристофер, выйдя на дорогу вместе с Шарпом, долго всматривался в повисший над долиной туман. Подзорная труба не помогала, а вот на подполковника она произвела впечатление.
– Кто такой АУ? – спросил он, увидев надпись на табличке.
– Один знакомый, сэр.
– Уж не Артур ли Уэлсли? – предположил Кристофер.
– Просто знакомый, – упрямо повторил Шарп.
– Должно быть, вы ему нравились – подарок-то недешевый. Вы не против, если я возьму его на крышу? Моему инструменту до вашего далеко.
Расставаться с трубой не хотелось, но и повода отказать не подвернулось – не дожидаясь согласия, Кристофер взял подарок Уэлсли и удалился в дом. Не обнаружив, по-видимому, ничего тревожного, он приказал Луишу приготовить двуколку и забрал оставшихся лошадей, которых Шарп захватил у Барка-д’Авинташ.
– Вам лошади только мешают, так что одной заботой будет меньше. Скажите, чем вы занимаетесь в течение дня?
– Заняться тут особенно нечем, сэр. Отрабатываем приемы с оружием.
– А это надо?
– Кое-кто мог бы управляться с мушкетом и поживее, сэр.
Кристофер захватил из дому чашку с кофе и теперь подул на курящуюся черную жидкость.
– Если наступит мир, они смогут вернуться к прежней жизни. Снова станут сапожниками, или кем они там были, пока не напялили форму. – Он посмотрел на Шарпа. – Кстати, вам пора бы обзавестись новой.
– Я поговорю с моим портным, – сказал Шарп и, не дав подполковнику возможности отреагировать на колкость, задал серьезный вопрос: – По-вашему, сэр, будет мир?
Кристофер уверенно кивнул:
– Среди французов немало тех, кто полагает, что Бонапарт отхватил чересчур большой кусок и Испания определенно аукнется ему несварением.
– А Португалия?
– В Португалии полный хаос, но Франция не удержит Португалию, если не удержит Испанию. – Он повернулся – Луиш выводил со двора запряженную двуколку. – Думаю, запахло радикальными переменами. И вы, Шарп, не должны вмешиваться в развитие событий. Сидите тихо и не высовывайтесь. Выждите неделю, и я дам знать, когда вам можно будет двигаться на юг. Если все сложится удачно, к июню будете дома.
– Вы имеете в виду, в армии?
– Я имею в виду, в Англии. Настоящий эль, соломенные крыши, крикет, церковные колокола, упитанные овцы, толстяки-священники, сговорчивые женщины, добрый бифштекс – это Англия. Есть о чем помечтать, а, лейтенант?
– Да, сэр, – сказал Шарп, думая о том, почему недоверие к подполковнику особенно усиливается, когда тот пытается быть любезным.
– В любом случае уходить сейчас бессмысленно, – продолжал Кристофер. – Французы сожгли все лодки на Дору, так что вам лучше потерпеть неделю-другую и не напрашиваться на неприятности, а потом я приеду сам или пришлю новый приказ. – Он выплеснул на землю остатки кофе и протянул руку. – Кстати, трубу я оставил на столе. У вас ведь есть ключ от дома? Вы уж не давайте вашим парням шалить, ладно? Ну, всего хорошего.
– И вам тоже, сэр.
Пожав протянутую руку, Шарп незаметно вытер ее о французские бриджи. Луиш запер двери. Кейт застенчиво улыбнулась, и подполковник взял поводья. Двуколка выкатилась на дорогу. Луиш последовал за ней, держа на поводу лошадей.
К Шарпу подошел Харпер:
– Ну что, сэр? Приказано оставаться здесь до заключения мира?
– Так он сказал.
– А вы что думаете?
Шарп посмотрел на восток, в сторону Испании. Небо там было белым, но не от облаков, а от выбелившего его зноя. И оттуда же доносилось неравномерное, глухое, едва слышное и напоминающее сбивчивое биение сердца громыхание. Там били пушки. И это доказывало, что французы и португальцы все еще дерутся за мост под Амаранте.
– Что-то миром здесь не пахнет.
– Люди тут французов не жалуют. Да и доны тоже.
– Это еще ничего не значит, Пэт. Такие вопросы решают политики.
– Эти слизняки на все пойдут, чтобы набить себе карманы, – согласился Харпер.
– А вот капитан Хоган ни о каком мире не говорил.
– Уж он-то знал бы.
– Но у нас приказ, Пэт. Непосредственно от генерала Крэдока.
Сержант скорчил гримасу:
– Да уж, сэр, приказ не объедешь.
– Генерал требует, чтобы мы остались. Зачем, не пойму. Что-то тут нечисто, Пэт. Не представляю, что мы будем делать, если наступит мир.
Шарп пожал плечами и пошел в дом за подзорной трубой. Но трубы не было. На столике в холле лежал только серебряный держатель для писем.
Трубу украли. И украл ее подполковник Кристофер. Ублюдок, выругался про себя Шарп. Чертов ублюдок. Чтоб ему провалиться.

* * *

– Мне это название никогда не нравилось, – сказал подполковник Кристофер. – Ну разве этот дом можно назвать красивым?
– Так решил отец, – возразила Кейт. – Это из «Путешествия пилигрима».
– Прескучнейшее чтиво, дорогая. Прескучнейшее.
По возвращении в Порто подполковник первым делом открыл полузабытые подвалы «Прекрасного чертога», где обнаружил пыльные бутылки старого портвейна иvinho verde , белого вина с золотистым оттенком. Отведав последнего, он прогулялся по саду. Цветы радовали весенними красками, трава недавно скошена, и впечатление от чудесного дня портил только запах гари. После падения города прошло несколько недель, но от руин в нижней части города еще тянуло дымком, и там вонь ощущалась сильнее, потому что под пеплом до сих пор лежали разлагающиеся тела. Говорили, что каждый прилив выносит на берег утонувших.
Подполковник сидел под кипарисом и смотрел на Кейт. Красива. Невероятно красива. Утром он вызвал французского портного, личного портного самого маршала Сульта, и, не обращая внимания на смущенные протесты супруги, распорядился снять с нее мерки для пошива французской гусарской формы.
– Зачем мне такая вещь? – спрашивала она.
Кристофер не мог сказать, что идея родилась после того, как он увидел одну француженку в такой же форме – тесных лосинах и коротеньком, открывающем кругленькие ягодицы мундире. У Кейт ножки были еще длиннее, а фигурка соблазнительнее, и подполковник, чувствовавший себя богачом с деньгами, выделенными из фондов генерала Крэдока «для организации мятежа» Аржентона, уплатил портному неслыханный гонорар за скорую работу.
– Зачем тебе форма? – повторил он. – Ну, во-первых, в бриджах удобнее ездить верхом. Во-вторых, форма идет тебе и убедит наших французских друзей, что ты не враг. И наконец, ты будешь носить ее, потому что мне так нравится. – Разумеется, последний аргумент оказался самым весомым. – Тебе действительно нравится это название, «Прекрасный чертог»?
– Я привыкла к нему.
– Привыкла? Но не привязалась, да? То есть с твоей верой это никак не связано?
– С верой? – Кейт озадаченно нахмурилась. – Я считаю себя христианкой.
– Протестантской христианкой, – поправил ее муж. – Я тоже протестантский христианин. Но не кажется ли тебе, что в католическом обществе это название звучит несколько вызывающе?
– Не думаю, что кто-то здесь читал Баньяна, – с неожиданной колкостью возразила Кейт.
– Прочтут. А когда прочтут, поймут, что их оскорбляют. – Он улыбнулся. – Не забывай, я дипломат. Моя работа – упреждать неприятности.
– Ты здесь этим занимаешься?
Кейт посмотрела на город, в котором разграбленными домами и озлобленными людьми управляли французы.
– Ох, Кейт, – печально сказал Кристофер, – ситуация изменилась к лучшему!
– К лучшему?
Кристофер поднялся и прошелся взад-вперед по лужайке. Объясняя, что мир вокруг быстро меняется, он все больше и больше оживлялся.
– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – процитировал Кристофер, и Кейт, слышавшая сие изречение уже не раз за время своего короткого пребывания в замужестве, не без труда подавила раздражение. – Короли, дорогая, лишаются трона, и целые страны теперь управляются без оных. Прежде о таком невозможно было и помыслить! Что считалось раньше открытым вызовом Божественному замыслу ныне рассматривается как новое откровение. В мире воцаряется новое устройство. Что видят здесь простые люди? Войну! Обыкновенную войну! Но между кем и кем? Между Францией и Португалией? Между Францией и Британией? Нет! Война идет между старым и новым. Суевериям брошен вызов. Я не собираюсь защищать Бонапарта. Упаси господь! Он – мошенник, авантюрист, но также и инструмент. Он выжигает все плохое в старых режимах и очищает место для прихода новых идей. Идей разума! Именно разум вдохнет жизнь в новые режимы. Разум, Кейт!
– А я думала, – вставила Кейт, – свобода.
– Свобода! У человека есть только одна свобода, свобода подчиняться правилам, однако кто устанавливает правила? Есть надежда, что именно разумные люди напишут разумные правила. Люди тонкие. Понимающие. Умные. В конце концов, Кейт, именно избранный круг людей разумных напишет правила, и правила эти будут соответствовать принципам разума. И в Британии есть такие – пока их еще очень немного, – кто понимает ход вещей, понимает, что и нам придется согласовать наши правила с новыми идеями. Наш долг – помочь сформировать их. Будем сопротивляться – и мир обновится без нас, а мы будем побеждены разумом. Вот почему нам нужно работать с ними.
– С ними? С Бонапартом? – не скрывая отвращения, спросила Кейт.
– Со всеми европейскими странами! – торжественно провозгласил Кристофер. – С Португалией и Испанией! С Пруссией и Голландией! И да, с Францией! То, что объединяет нас, перевешивает то, что разъединяет, но мы воюем. Какой же в этом смысл? Без мира, дорогая, нет движения вперед. Нет! Ты ведь хочешь мира, любовь моя?
– От всей души.
– Тогда доверься мне. Поверь, я знаю, что делаю.
И Кейт доверилась. Потому что была молода, а супруг опытен и знал то, что было недоступно ей, полагавшейся только на чувства. Тем не менее уже следующим вечером ее вера в него подверглась серьезному испытанию, когда к ним на ужин пожаловали четыре французских офицера со своими любовницами. Старшим из них был бригадный генерал Анри Виллар, высокий, элегантный, приятный мужчина, целовавший ей руку и делавший комплименты ее дому и саду. Виллар принес в качестве подарка ящик вина – жест не очень тактичный, учитывая, что вино имело марку Сэвиджей и было взято с британского корабля, не сумевшего из-за ветра покинуть бухту и попавшего в руки французам, когда они захватили город.
После ужина три офицера помоложе остались развлекать дам в гостиной, тогда как Виллар и Кристофер вышли с сигарами в сад.
– Сульт обеспокоен, – сказал француз.
– Его беспокоит Крэдок?
– Крэдок робок и осторожен, как старая баба, – презрительно бросил Виллар. – Разве не хотел он еще в прошлом году уйти в отставку? Что скажете об Уэлсли?
– С ним будет труднее, – признал англичанин. – Но полной уверенности в его прибытии сюда до сих пор нет. У него влиятельные враги в Лондоне.
– Политические враги, если я правильно понимаю?
– Именно.
– Опаснейшие враги солдата, – кивнул Виллар. Одного с Кристофером возраста, он считался любимчиком маршала Сульта. – Нет, Сульта беспокоит то, что нам приходится распылять силы для охраны тыловых колонн. В этой проклятой стране стоит лишь убить двух крестьян с кремневыми ружьями, как из-за камней появляются двадцать! И они вооружены уже не кремневыми ружьями, а хорошими британскими мушкетами, которые поставляет ваша чертова страна.
– Захватите Лиссабон, возьмите все порты, и поставки оружия прекратятся.
– Мы так и сделаем, – пообещал Виллар, – со временем. Но нам не помешали бы еще пятнадцать тысяч человек.
Остановившись в конце сада, Кристофер некоторое время молча смотрел через Дору. Внизу лежал город, и тысячи кухонных труб выпускали в вечернее небо тонкие струйки дыма.
– Сульт собирается провозгласить себя королем?
– Знаете, какое у него сейчас прозвище? – усмехнулся Виллар. – Король Николя! Нет, если он еще сохранил частичку здравого смысла, никакого провозглашения не будет. Местное население этого не допустит, армия не поддержит, а император яйца ему оторвет.
Англичанин улыбнулся:
– Но соблазн есть?
– Несомненно, но Сульт обычно останавливается перед тем, как сделать последний шаг. Обычно. – Неуверенность генерала объяснялась тем, что всего лишь днем ранее маршал разослал всем своим генералам письмо, в котором предлагал им подстрекать португальцев к поддержке идеи провозгласить его королем. Безумие, считал Виллар, но Сульт, похоже, помешался на идее стать монархом. – Я предупредил его, что, если это случится, он спровоцирует мятеж.
– Совершенно верно. И вы должны знать, что Аржентон уже побывал в Коимбре и вел переговоры с Крэдоком.
– Аржентон – дурак, – сердито заметил Виллар.
– Дурак, хотя и полезный, – указал Кристофер. – Пока он разговаривает, британцы не станут ничего предпринимать. Зачем утруждать себя, если противник сам себя уничтожит мятежом?
– Сколько офицеров стоят за Аржентоном?
– Достаточно много. У меня есть их имена.
Виллар усмехнулся:
– Я мог бы арестовать вас и отдать парочке сержантов, которые выбили бы эти имена.
– Вы получите их. В свое время. А пока, бригадир, я дам вам вот это. – Он протянул французу конверт.
– Что это?
Ночь уже спустилась в сад, и читать было невозможно.
– Оперативный приказ Крэдока. Часть его войск находится в Коимбре, но основные силы в Лиссабоне. У него шестнадцать тысяч британских штыков и семь португальских. Все детали здесь. Самая большая его слабость – недостаток артиллерии.
– Чем он располагает?
– Тремя батареями шестифунтовиков и одной трехфунтовиков. Ходят слухи, что Крэдок ожидает прибытия более тяжелых орудий, да только в прошлом такие слухи никогда не оправдывались.
– Трехфунтовики! – рассмеялся Виллар. – С таким же успехом он мог бы обстреливать нас камнями. – Бригадир похлопал по конверту. – Так что вам нужно от нас?
Сделав несколько шагов, англичанин остановился и пожал плечами:
– Похоже, Европа будет управляться из Парижа, а не из Лондона. Вы поставите здесь своего короля.
– Верно. И вполне возможно, что этого короля будут звать Николя, если только он достаточно быстро возьмет Лиссабон. Впрочем, у императора еще много братьев-бездельников. Не исключено, что кто-то из них получит Португалию.
– Я буду полезен любому.
– Чем? Пока что вы дали нам только это, – Виллар помахал конвертом, – да несколько имен, которые мы вытащили бы и из Аржентона.
– Как и всем солдатам, вам недостает дальновидности. После завоевания Португалии вам придется умиротворять страну. Я знаю, кому здесь можно доверять, на кого можно положиться. Я знаю тайных врагов. Знаю, кто и что скажет. Кто на что способен. Я поделюсь с вами опытом Форин-оффис. Мне известны британские агенты и их хозяева. Мне известны шифры, которыми они пользуются, и их тайные маршруты связи. Я знаю, кто будет работать на вас, а кто – против. Короче, генерал, я могу спасти тысячи ваших жизней, если, конечно, вы не предпочитаете послать своих солдат против крестьян?
Виллар покачал головой:
– А если мы не завоюем Португалию? Что будет с вами, если мы уйдем?
– Тогда у меня останутся Сэвиджи, а мои хозяева решат, что мне просто не удалось справиться с поручением и поднять мятеж во французской армии. Но я сомневаюсь, что вы проиграете. Разве кто-то смог остановить императора?
– La Manche , – сухо ответил Виллар, имея в виду пролив, отделяющий Францию от Англии, и затянулся сигарой. – Вы сообщили мне о назревающем в нашей армии мятеже, но так и не сказали, что хотите взамен. Говорите, время пришло.
– Мне нужна торговля портвейном.
Очевидно, Виллар не ожидал столь простого ответа, потому что сбавил шаг:
– Торговля портвейном?
– Вся. Крофт, Тейлор, Берместер, Смит Вудхаус, Сэвидж, Гулд, Копке, Сэндмен – мне нужны все винодельни. Я не хочу владеть ими – мне достаточно Сэвиджей, – но я хочу быть единственным экспортером.
Виллару понадобилось несколько секунд, чтобы охватить весь масштаб замысла.
– Вы будете контролировать половину экспорта Португалии! Вы будете богаче императора!
– Не совсем. Император сможет обложить меня налогом, а я никогда не смогу обложить налогом императора. Богат не тот, кто платит налоги, а тот, кто их устанавливает.
– И все равно вы будете очень богаты.
– Именно этого, генерал, я и хочу.
Виллар остановился у лужайки. В доме кто-то играл на клавесине, из окна доносился женский смех. Когда-нибудь, подумал француз, сюда придет мир, и приблизить его поможет вот этот англичанин.
– Вы не даете имена, которые мне нужны, – сказал он резко, – и дали сведения по британским силам. Но откуда мне знать, что вы нас не обманываете?
– Этого вы знать не можете.
– Мне нужны другие списки. Мне нужно нечто более весомое. Доказательство того, что вы на нашей стороне.
– Вам нужна кровь, – спокойно сказал Кристофер, ожидавший чего-то подобного.
– Кровь – это убедительно. Но только не португальская, а британская.
Кристофер улыбнулся:
– Есть такая деревня, Вилья-Реал-де-Жедеш. Там у Сэвиджей несколько виноградников. Любопытно, что война туда пока еще не заглянула. – Он не стал говорить, что заключил соглашение с командиром Аржентона, чьи драгуны патрулировали тот район. – Отправьте туда небольшой отряд, и вы найдете там небольшую горстку британцев. Еще там есть португальские солдаты и партизаны. Думаю, всего их там не больше сотни. Они ваши, но взамен я кое-что попрошу.
– Что еще?
– Не трогать Квинту. Поместье принадлежит семье моей жены.
Где-то за северным горизонтом громыхнул гром, вспышка молнии вырвала из темноты силуэты кедров.
– Вилья-Реал-де-Жедеш?
– Деревушка неподалеку от дороги на Амаранте. Хотел бы я предложить вам что-нибудь еще, но предлагаю то, что есть. Никаких проблем у вас возникнуть не должно. Старшим там британский лейтенант, не отличающийся особенной изобретательностью. Ему лет тридцать, а он до сих пор в лейтенантах, так что вывод очевиден.
Еще один удар грома заставил Виллара обернуться.
– Нам нужно вернуться до дождя. – Он зашагал к дому и вдруг остановился. – Вы предаете свою страну. Вас это не беспокоит?
– Я ничего не предаю. – Ради разнообразия Кристофер заговорил искренне: – Если вы, покорив Европу, будете управлять ею только своими силами, вас сочтут авантюристами и эксплуататорами, но если вы поделитесь властью, если каждый народ примет участие в управлении другими народами, тогда мы вступим в обетованный мир разума и мира. Разве не этого хочет ваш император? Это ведь он говорит о европейской системе, европейском кодексе, европейском суде и едином народе, европейцах. Как можно предать свой континент?
Виллар состроил гримасу:
– Наш император много о чем говорит. Он корсиканец, и мечты у него заоблачные. Вы такой же? Мечтатель?
– Я – реалист, – ответил Кристофер.
Он уже воспользовался сведениями о мятеже, чтобы заслужить благодарность французов, и теперь собирался заслужить их доверие, принеся им в жертву британских солдат.
Шарпу и его людям надлежало умереть ради наступления прекрасного будущего для всей Европы.

Глава пятая

Пропажа подзорной трубы сильно огорчила Шарпа, и как ни пытался он убедить себя, что это ерунда, что труба просто безделушка, полезное излишество, помогало плохо. Инструмент был своего рода знаком, свидетельством достижения, не просто спасения сэра Артура Уэлсли, но и его последующего производства в сержанты. Иногда, почти не смея верить, что он – офицер королевской армии, Шарп доставал трубу, смотрел на нее и думал о том, как же далеко увела его судьба от приюта на Брухаус-лейн и многого другого. Обычно он отказывался комментировать надпись на табличке, привинченной к корпусу трубы, хотя и знал – о секрете известно многим. Люди смотрели на него, вспоминали, что однажды он дрался как дьявол под индийским солнцем, и в их глазах Шарп видел уважение, восхищение или страх.
И вот теперь чертов Кристофер украл трубу!
– Вы вернете ее, сэр, – пытался утешить командира Харпер.
– Да уж верну, черт возьми. Слышал, Уильямсон подрался с кем-то в деревне прошлой ночью?
– Драки, сэр, не получилось. Я его оттащил.
– И с кем он сцепился?
– С одним из парней Лопеса. Тоже злой как черт.
– Мне его наказать?
– Да что вы, сэр! Конечно нет. Я сам за ним присмотрю.
Тем не менее Шарп запретил ходить в деревню, хотя и знал, что популярности себе таким решением не добавит. От имени остальных выступил Харпер, напомнивший, что в Вилья-Реал-де-Жедеш есть симпатичные девушки.
– Ребята ведь не часто туда ходят, сэр. Только вечерком. Повидаться – и назад.
– А потом они уйдут, а здесь детишки останутся.
– Не без того, сэр, – согласился Харпер.
– А девушки сюда разве не ходят? Я слышал, некоторые бывают, а?
– Некоторые бывают, сэр, это правда, я тоже слышал.
– Включая одну рыженькую, да? Это к ней ты так рвешься?
Сержант перевел взгляд на кружащего над холмом сарыча.
– Кое-кто из ребят любит заглядывать в церковь, сэр, – сказал он, старательно избегая упоминаний о рыженькой по имени Мария.
Шарп улыбнулся:
– И сколько ж у нас католиков?
– Не так уж и мало, сэр. Ну, я, конечно. Потом Донелли, Картер, Макнил. Да, еще Слэттери. Все остальные, понятное дело, отправятся в ад.
– Слэттери? Но Фергус не христианин.
– Я и не говорил, что он христианин, но на службу ходит.
Шарп невольно рассмеялся:
– Ладно, так и быть, католики пусть ходят на службу.
Харпер ухмыльнулся:
– Помяните мое слово, сэр, к воскресенью все станут католиками.
– Мы в армии, Пэт, так что каждый, кто пожелает перейти в другую веру, должен обратиться ко мне за разрешением. Свою четверку ты можешь отвести на службу, однако с таким условием, что к полудню вы возвращаетесь. А если я узнаю, что за вами и другие увязались, отвечать будешь ты.
– Я?
– Разве не ты сержант?
– Сэр, парни видят, что португальцы ходят в деревню каждый день, и не понимают, почему им нельзя.
– Лейтенант Виченте тоже португалец. Его люди знают местные правила. Мы не знаем. Рано или поздно кто-нибудь обязательно не поделит девчонку и подерется. Нам это не надо, Пэт.
Проблема заключалась не столько в девчонках, хотя подраться могли и из-за них, сколько в выпивке. В деревне было две таверны, и в обеих продавали дешевое вино из бочек – дай его людям полшанса, перепьются до бесчувствия. Конечно, идея распустить немного ремень выглядела заманчивой, потому что ситуация оставалась непонятной: французы их не трогали, о происходящем они ничего не знали и связи с армией не имели. Пришлось придумывать дополнительную работу. Обнаружив в амбаре инструменты, Шарп заставил стрелков расчищать тропинки на склоне и сносить связки хвороста к сторожевой башне, а когда хвороста не осталось, организовал долгие патрули по окрестностям. Целью их было не выслеживание противника, а изнеможение людей до такой степени, что, вернувшись из наряда на закате, они падали замертво и спали до рассвета, а на рассвете Шарп проводил смотр и отправлял во внеочередной наряд за малейшую провинность, пятнышко ржавчины на замке или болтающуюся пуговицу. Стрелки ворчали, жаловались, но зато проблем с местными не возникало.
Бочки в деревенских тавернах были не единственной опасностью. В подвалах Квинты стояли бочки с портвейном и лежали на полках бутылки с белым вином, и Уильямсону каким-то образом удалось найти ключ, хранившийся предположительно в кувшине на кухне, после чего он с приятелями, Симсом и Гейтакером, так набрались, что дело закончилось полуночным метанием камней в ставни особняка. Все трое должны были находиться в патруле с Доддом, солдатом надежным и заслуживающим доверия. Первым делом Шарп разобрался с ним:
– Ты почему не доложил о них?
– Я не знал, где они, сэр.
Додд смотрел на стену над головой командира. Врал, конечно, да только потому, что солдаты всегда выгораживают друг друга. Шарп и сам так делал, когда был рядовым, и ничего другого от Мэтью Додда не ожидал, как и Мэтью не ждал ничего другого, кроме наказания.
Шарп посмотрел на Харпера:
– У вас есть для него работа, сержант?
– Кухарка жаловалась, сэр, что посуду не мешало бы отодрать с песочком.
– Пусть попотеет. И оставить без вина на неделю.
Солдатам полагалась пинта рома в день, и в отсутствие последнего Шарп выдавал каждому его порцию из бочки, которую приказал выкатить из погреба. Симса и Гейтакера он наказал тем, что заставил маршировать по дороге в полном облачении и с набитыми камнями ранцами. Ходили они до тех пор, пока их не вырвало и они не свалились от усталости, после чего Харпер пинками заставил их подняться, убрать рвоту и продолжить марш.
Виченте отыскал в деревне каменщика и попросил заложить вход в подвал, и пока Додд, запасшись песком и уксусом, драил горшки и сковородки, Шарп отвел Уильямсона в лес. Поначалу он хотел подвергнуть виновника порке, но потом отказался от этой мысли, потому что однажды и сам подвергся такому испытанию. Вместо этого он, найдя открытое местечко между двумя лаврами, провел саблей на земле две прямые линии в ярд длиной и на расстоянии ярда одна от другой.
– Я ведь тебе не нравлюсь, верно, Уильямсон?
Уильямсон промолчал. Он только смотрел на две черты.
– Знаешь три моих правила?
Солдат поднял голову. Это был здоровяк с тяжелой физиономией, обрамленной длинными бакенбардами, украшенной сломанным носом и испещренной оспинками. В родном Лейстере его поймали на краже двух свечек из церкви Святого Николая и предложили выбирать между виселицей и армией.
– Не воровать, – глухо сказал он. – Не напиваться. И драться.
– Ты вор?
– Нет, сэр.
– Ты вор, Уильямсон. Поэтому и оказался в армии. И напился без разрешения. А драться можешь?
– Вы сами знаете, что могу, сэр.
Шарп расстегнул ремень. Снял кивер. Стащил с плеч и бросил на землю зеленый мундир.
– А теперь скажи, почему я тебе не нравлюсь.
Уильямсон молчал.
– Давай! Говори! Выскажись! За ответ на вопрос не наказывают.
Солдат посмотрел на него.
– Нам нечего здесь делать! – выпалил он.
– Ты прав.
Уильямсон удивленно моргнул, но продолжал:
– После смерти капитана Мюррея у нас все не так, сэр. Надо вернуться в батальон. Наше место там. Вы и офицером-то никогда не были. Никогда!
– Теперь я офицер.
– Это неправильно. Так не должно быть.
– Значит, ты хочешь отправиться домой, в Англию?
– Батальон ведь там, значит и мы должны быть там.
– Ты кое о чем забыл, Уильямсон. Ты забыл о войне. И мы увязли в ней по колено. Мы не просили, чтобы нас сюда отправили. Мы даже не хотели оказаться здесь. Но так вышло, и мы здесь. И здесь останемся. – (Уильямсон ожег его злым взглядом, но промолчал.) – Но ты можешь отправиться домой, – продолжал Шарп, и в мутных глазах солдата блеснули искорки интереса. – У тебя есть три варианта. Первый – мы получаем приказ отбыть в Англию. Второй – ты получаешь тяжелое ранение, и тебя увозят туда. И наконец, третий – ты заступаешь за черту, и мы деремся. Обещаю, независимо от исхода, проиграешь ты или выиграешь, я отошлю тебя домой с первым кораблем. Давай, смелее. – Лейтенант шагнул к черте. Именно так дрались уличные боксеры – переступали черту в ответ на вызов и мутузили друг друга, пока один не падал. – Только предупреждаю, драться по-настоящему. Не вздумай падать после первого толчка. Пустишь мне кровь – докажешь, что бьешься всерьез. Врежь, например, мне по носу.
Он ждал. Уильямсон облизал губы.
– Ну! – подзадорил его Шарп. – Начинай!
– Вы – офицер, – пробурчал Уильямсон.
– Сейчас – нет. Нас никто не видит. Нас двое, Уильямсон, и ты меня на дух не переносишь. Я даю тебе шанс поквитаться. Докажи, что не слабак, и к лету будешь дома.
Он не знал, как выполнит обещание, но не думал, что дело дойдет до этого. Уильямсон, как и другие, конечно, помнил схватку между Шарпом и Харпером, схватку, после которой оба едва держались на ногах, схватку, в которой победил Шарп. В тот день солдаты поняли многое насчет своего командира.
И повторять урок Уильямсону никак не хотелось.
– Я не стану драться с офицером, – заявил он с напускным достоинством.
Шарп повернулся к нему спиной, подобрал мундир:
– Тогда пойди к сержанту Харперу и скажи, что я наложил на тебя то же наказание, что и на Симса с Гейтакером. – Он выпрямился и застегнул ремень. – Бегом!
Уильямсон побежал. Стыд за отказ ответить на вызов мог толкнуть его на необдуманный поступок, однако его влияние серьезно пострадало – даже не зная наверняка, что именно случилось в лесу, стрелки понимали бы, что Уильямсон пережил унижение. Шарп нахлобучил кивер и неспешно пошел к особняку. А что дальше? Что, если он лишится уважения и преданности своих солдат? Что, если из него не получится хороший офицер? Не в первый раз Шарп вспоминал Бласа Вивара, умевшего добиваться подчинения одним своим присутствием, но, может быть, такой непринужденный авторитет приходит только с опытом? По крайней мере, хорошо уже то, что никто из его людей не дезертировал и все остались в строю, кроме Тарранта и выздоравливающих от лихорадки в госпитале Коимбры.
Со дня падения Порто прошел ровно месяц. Строительство форта на холме близилось к завершению, и – к удивлению лейтенанта – стрелкам даже нравилось работать. Дэниел Хэгмэн понемногу начал вставать, и Шарп нашел ему занятие по силам: поставил на солнышке стол и поручил бывшему браконьеру почистить и смазать все винтовки, одну за другой. Беженцы, покинувшие Порто до его захвата французами, либо вернулись в город, либо нашли себе другое убежище, и все-таки меньше их не становилось. Попадая в устроенную партизанами ловушку, французы тут же безжалостно разграбляли ближайшие деревни и фермы, чтобы обеспечить себя пропитанием. Все больше и больше крестьян стекались к Вилья-Реал-де-Жедеш, привлекаемые слухами о том, что захватчики согласились пощадить деревню. Почему они так поступили, этого никто не знал, хотя некоторые старухи и утверждали, что всю долину взял под свою защиту святой Жозеф, статуя которого стояла в местной церкви, и отец Жозеф поощрял эти слухи. Он даже вынес статую из церкви и, украсив ее лавровым венком и гирляндами из нарциссов, пронес вокруг поселка, дабы показать святому, какие именно территории тому надлежит охранять и оберегать. Уголок мира, островок покоя посреди моря войны – такую репутацию заслужила скромная деревушка Вилья-Реал-де-Жедеш.
Май пришел с дождями и ветрами. Сброшенные с деревьев последние лепестки проложили в траве белые и розовые тропинки, а французы все не приходили, и Мануэль Лопес посчитал, что они просто слишком заняты, чтобы заниматься еще и тихой деревенькой.
– Положение у них не ахти, – радостно сообщил он. – Сильвейра прижучил их возле Амаранте, а дорога на Виго перекрыта партизанами. Они отрезаны. Им даже отступить некуда. Так что нам здесь беспокоиться не о чем.
Лопес частенько бывал в соседних городках под видом торговца религиозными побрякушками и возвращался домой с новостями.
– Они ищут продовольствие, – заметил Шарп.
– Верно, ищут, – согласился Лопес.
– А раз так, то однажды, когда сильно проголодаются, придут и сюда.
– Подполковник Кристофер не позволит. – Они шли по дороге к воротам, которые охраняли Харрис и Купер. Дождь усиливался. Серые тучи, казалось, зависли над северными холмами, и пару раз Шарп даже слышал раскаты грома, которые, впрочем, могли быть звуками далекой канонады. – Я скоро уйду.
– Вернетесь в Брагансу?
– Нет, пойдем в Амаранте. Хватит отсиживаться – пора драться.
– Прежде чем уйти, сделайте кое-что еще, – сказал Шарп, не обращая внимания на критические нотки в голосе партизанского командира. – Скажите беженцам, чтобы уходили из деревни. Пусть идут домой. Святой Жозеф устал и не сможет защитить всех, если лягушатники нагрянут.
Лопес покачал головой.
– Французы не придут, – упрямо повторил он.
– И когда они нагрянут, – так же упрямо гнул свое Шарп, – я не смогу защитить деревню. У меня не хватит для этого людей.
– Ваше дело защищать Квинту. Как-никак поместье принадлежит английской семье.
– Плевать мне на Квинту, – сердито оборвал его Шарп. – Сидеть в ней я не собираюсь. В случае чего уйдем все на холм, за стены. Нас и пяти дюжин не наберется! А лягушатники пришлют сотен пятнадцать.
– Говорю вам, они не придут. – Лопес привстал и, протянув руку, сорвал с ветки сморщенный цветок. – Никогда не доверял Сэвиджу с его портвейном.
– Почему?
– Из-за бузины. – Лопес показал Шарпу сорванный цветок. – Плохие виноделы добавляют в вино сок бузины – цвет получается более насыщенный.
Португалец бросил цветок, и Шарпу вдруг вспомнился тот день в Порто, день, когда французы взяли город, а на переправе утонуло столько народу. Он вспомнил, как подполковник собрался написать ему приказ отправиться через реку, как ударивший в дерево снаряд стряхнул на землю сотни розоватых лепестков и как подполковник принял их за лепестки вишни. И еще Шарпу вспомнилось лицо подполковника в тот момент, когда он сказал, что это не вишня, а иудино дерево.
– Господи!
– Что такое? – удивленно уставился на англичанина Лопес.
– Черт, да он предатель!
– Кто?
– Да подполковник, чтоб ему!
Шарп вряд ли смог бы объяснить, откуда в нем эта уверенность и почему он вообще пришел к выводу, что Кристофер предал свою страну, – все основывалось на инстинкте, а инстинкт на запавшем в память выражении возмущения и негодования, проступившем на лице подполковника, когда он услышал слово «Иуда». С тех пор Шарп постоянно колебался между подозрением в предательстве и неясной верой в то, что Кристофер выполняет какую-то тайную дипломатическую работу, но теперь внезапно всплывшее воспоминание и понимание того, что, кроме возмущения и негодования, на лице подполковника отразился еще и страх, убедили Шарпа в том, что человек, укравший его трубу, не только вор, но и изменник.
– Вы были правы, – заявил он изумленному португальцу. – Пора драться. Харрис!
– Сэр?
– Найди сержанта Харпера. И лейтенанта Виченте.
Виченте пришел первым и, хотя Шарп не сумел объяснить толком, почему считает подполковника предателем, спорить по данному поводу не стал – во-первых, потому что ненавидел Кристофера из-за женитьбы на Кейт, и, во-вторых, потому, что ему тоже осточертело прозябание вдалеке от фронта.
– Займитесь продуктами, – наказал ему Шарп. – Пойдите в деревню, попросите напечь побольше хлеба и купите сколько сможете солонины и копченостей. К ночи у каждого должен быть пятидневный запас.
Харпер повел себя осторожнее:
– По-моему, у вас есть приказ, сэр.
– Есть, Пэт, от генерала Крэдока.
– И вы собираетесь его нарушить?
– А кто доставил мне этот приказ? – спросил Шарп. – Кристофер. Наврал Крэдоку, как и всем остальным. – Разумеется, полной уверенности у него не было, но Шарп не видел никакого смысла в дальнейшем пребывании в Квинте. Чем сидеть на месте, лучше пробиваться на юг и надеяться, что в случае чего капитан Хоган защитит от генеральского гнева. – Выступаем сегодня после заката. Проверь, чтобы все были готовы.
Харпер повел носом:
– Будет дождь, сэр. Сильный дождь.
– На такой случай Господь и дал нам непромокаемую шкуру.
– Я к тому, сэр, что, может быть, стоило бы переждать до полуночи. Пусть бы дождик пролился, а там…
Шарп покачал головой:
– Пэт, я хочу как можно скорее убраться отсюда. Не могу объяснить, только мне это место как-то вдруг разонравилось. Пойдем на юг. К реке.
– Но разве лягушатники не убрали все лодки?
– На восток, – Шарп мотнул головой в сторону Амаранте, откуда доносились звуки сражения, – я идти не хочу, а на западе только лягушатники. – На севере их поджидали горы и камни, зато к югу лежала река, а где-то за рекой находились британские войска. Что касается переправы, то он сильно сомневался, что французы смогли уничтожить все лодки. – Что-нибудь найдем, не сомневайся.
– Вечером будет темно, сэр. Нам еще повезет, если дорогу найдем.
– Перестань, – оборвал пессимистические излияния сержанта Шарп, – мы патрулировали местность целый месяц, а теперь ты пугаешь меня тем, что мы заблудимся!
К вечеру у них было два мешка хлеба, несколько здоровенных кусков твердого как камень копченого козьего мяса и еще мешок бобов. Шарп распределил провизию между солдатами, а потом, вспомнив кое-что, пошел в кухню и прибрал две большие жестянки чая. В конце концов, должна ведь и Кейт пожертвовать чем-то ради родины, так почему бы ей не поделиться с солдатами его величества хорошим чаем? Одну жестянку он отдал Харперу, другую сунул в свой ранец. Дождь, о котором так упорно каркал сержант, уже начался, и первые тяжелые капли громко стучали по крыше конюшни и скатывались во двор. У дверей конюшни стоял Дэниел Хэгмэн.
– Со мной полный порядок, сэр, – заверил он лейтенанта.
– Если что, Дэн, мы и носилки можем сделать.
– Господи, сэр, что вы такое говорите! Я ж не сахарный.
Выступать под дождем не хотелось никому, но Шарп не желал терять ни часу самого темного времени. Выйти к реке он рассчитывал к полудню следующего дня, а там люди смогут передохнуть, пока он поищет средство для переправы.
– Ранцы надеть! К маршу приготовиться!
Он посмотрел на Уильямсона, но тот никаких признаков неудовольствия не выказывал и делал то же, что и остальные. Виченте раздал кусочки пробки, чтобы солдаты заткнули ими дула винтовок и мушкетов. Заряжать оружие, разумеется, не стали – в такую погоду порох все равно бы промок. Приказ выйти из-под крыши отозвался недовольным ворчанием, тем не менее вся колонна выдвинулась за ним во двор, а потом и потянулась в лесок, где под приступом дождя и ветра гнулись и постанывали дубы и березы. Не прошли и четверти мили, а Шарп уже промок до нитки. Он утешал себя тем, что зато никто другой в такую погоду вылезать из-под крыши не решится. Последний свет дня быстро угасал под тяжестью ползущих одна за другой тяжелых туч, казалось цеплявшихся переполненным брюхом за зазубренную вершину сторожевой башни. Тропинка, по которой они шли, пересекала западную сторону склона, и Шарп, бросив взгляд на темный силуэт стены, с сожалением подумал о том, сколько сил затрачено напрасно.
Арьергард немного отстал, и Шарп приказал сделать остановку. Дэниел Хэгмэн держался неплохо. Подтянулся Харпер, на поясе у которого висели два копченых козьих окорока.
– Проклятый дождь, – пожаловался сержант.
– Когда-нибудь кончится.
– Вы так думаете, сэр? – с обманчивым простодушием спросил Харпер.
Ответить лейтенант не успел, потому что в винограднике что-то блеснуло. Это была не молния – слишком тускло и близко к земле, – но и не игра воображения. Шарп выругался, в очередной раз прокляв Кристофера за украденную подзорную трубу. Некоторое время он вглядывался в темноту, но так ничего и не увидел.
– Что такое, сэр? – спросил, подходя поближе, Виченте.
– Какой-то блик. Или отсвет.
– Это дождь, сэр, и ничего больше.
– Может быть, осколок стекла, – предположил Виченте. – Я однажды нашел в поле римское стекло. А еще там были две разбитые вазы и несколько монет Септимия Севера.
Шарп не слушал. Он не сводил глаз с виноградника.
– Монеты я отдал в семинарию, – продолжал Виченте, повысив голос, чтобы перекрыть шум ливня, – потому что Святые Отцы устроили там нечто вроде небольшого музея.
– Стекло под дождем не отсвечивает, солнца ведь нет, – пробормотал Шарп.
Тем не менее что-то блеснуло, хотя и тускло, сыро. Он прошелся взглядом по кустам и внезапно увидел тот же самый блеск. Увидел и выругался.
– Что такое? – забеспокоился Виченте.
– Драгуны! И их там много. Спешились. Стоят и наблюдают за нами. – Источником отсвета был, скорее всего, латунный шлем драгуна. Защитный колпак, должно быть, порвался, и бежавший вдоль виноградника солдат превратился в своего рода маяк. Заметить его было нелегко, но, рассмотрев одного, Шарп сразу разглядел и десятки остальных. – Собираются устроить нам засаду. – Он покачал головой в невольном восхищении перед неведомым врагом, не побоявшимся воспользоваться для достижения своих целей такой мерзкой погодой. Хотя нет, скорее всего, драгуны скрытно проникли в виноградник еще днем, а его патрули их не заметили. – Сержант! – рявкнул Шарп, поворачиваясь к Харперу. – На холм! Живо!
Только бы не опоздать.

* * *

Как ни переписывай правила, фигуры на доске все равно передвигаются так, как им привычно. Тем не менее знание шагов позволяло ему предвидеть события, заглядывать вперед и предугадывать события с казавшейся многим поразительной проницательностью.
В нынешней ситуации с вторжением французов в Португалии существовало два возможных исхода: либо верх возьмут французы, либо, что менее вероятно, португальцам и британцам каким-то образом удастся изгнать из страны войска маршала Сульта.
При первом варианте он становился бы владельцем виноградников и винокурен Сэвиджей, проверенным союзником новых хозяев страны и невероятно богатым человеком.
В случае победы португальцев и британцев ему пришлось бы объяснять нахождение на вражеской территории попыткой спровоцировать мятеж Аржентона и использовать провал заговорщиков как причину неудачи собственных планов. Дабы остаться владельцем богатств Сэвиджей, пришлось бы устранить пару пешек, чего вполне хватило бы, чтобы стать человеком богатым, пусть даже и относительно.
Так что проиграть он не мог при любом раскладе – главное, чтобы пешки ходили так, как им и положено, и не совершали непредсказуемых движений. Одной из таких пешек был майор Анри Дюлон, заместитель командира 31-го полка, одной из ударных частей французской армии в Португалии. В 31-м было немало доблестных офицеров, но никто не мог равняться с майором Дюлоном, которого знала вся армия. Отважный, решительный, рисковый, безжалостный, он в этот майский вечер получил задание провести своих вольтижеров по тропинке южного склона к сторожевой башне на холме за Квинтой. Возьмете эту высоту, объяснил бригадир Виллар, и обосновавшимся возле особняка британцам и португальцам некуда будет деться. Пока драгуны будут брать в кольцо деревню, Дюлон займет холм.
Идея провести операцию на закате принадлежала бригадиру Виллару. Большинство солдат по привычке ожидают нападения на рассвете, но Виллар на собственном опыте знал – бдительность часовых ниже всего именно в конце дня.
– Люди настроены на теплый ужин, стакан вина и девку на ночь, – объяснил он подполковнику Кристоферу и назначил штурм на без четверти восемь.
Солнце только-только сядет, сумерки растянутся до половины девятого, хотя из-за густых, низких туч стемнело еще раньше, чем он рассчитывал. Впрочем, это никакого значения уже не имело. Дюлон позаимствовал у кого-то надежный брегет и твердо пообещал своим людям быть на вершине холма ровно без четверти восемь, когда драгуны войдут в деревню. Оставшимся ротам 31-го полка надлежало выйти к лесу, а потом ударить по Квинте с юга.
– Сомневаюсь, что Дюлону удастся поучаствовать в бою, – сказал Виллар Кристоферу. – Вы еще услышите его жалобы – такой кровожадный шельмец!
– Вы поручили ему самое опасное задание.
– Опасное, но только в том случае, если противник попадет на холм, – пояснил Виллар. – Надеюсь, нам удастся застать их врасплох.
И поначалу все выглядело так, будто расчеты бригадира полностью оправдываются. Без четверти восемь драгуны ворвались в Вилья-Реал-де-Жедеш и не встретили практически никакого сопротивления. Дальний раскат грома аккомпанировал быстрой атаке, блеснувшая в небе молния отразилась серебряными всполохами от длинных кавалерийских сабель. С десяток человек попытались отбиваться, из таверны у церкви пальнула парочка-другая мушкетов – позднее, допрашивая пленных, Виллар выяснил, что в деревушке набирался сил отряд партизан. Нескольким удалось сбежать, с десяток погибли, но большинство, включая партизанского вожака, называвшего себя Учителем, попали в плен. Потери французов – двое раненых драгунов.
Еще сотня драгун поскакали к Квинте. Командовал ими капитан, пообещавший Кристоферу присмотреть за тем, чтобы особняк не разорили.
– Не хотите с ними? – предложил подполковнику Виллар.
– Нет.
Англичанин смотрел на деревенских девушек, которых сгоняли в таверну.
– Что ж, я вас понимаю, – согласился бригадир. – Здесь будет повеселее.
Французы и португальцы питали друг к другу примерно одинаковые чувства, а когда драгуны узнали, что в Вилья-Реал-де-Жедеш укрывались партизаны, их ненависть только усилилась. Мануэля Лопеса и его товарищей привели в церковь, где заставили сначала разбить алтари и все прочее, что можно разбить, а потом собрать обломки в кучу на середине нефа. Отца Жозефа, протестовавшего против такого вандализма, французы раздели догола, его рясу порвали на полосы, а потом этими полосами привязали священника к распятию над главным алтарем.
– Священники хуже всех, – объяснил Виллар англичанину, – потому что подбивают население сопротивляться. Но мы вырежем их до единого, так что попов в Португалии не останется.
Потом в церковь привели других пленников. Хватали не только партизан, но и каждого, у кого в доме находилось огнестрельное оружие. Одного мужчину притащили только потому, что он вступился на свою тринадцатилетнюю дочь. Драгунский сержант, вооружившись молотом, переломал несчастному руки и ноги.
– Так удобнее – не приходится связывать, – прокомментировал Виллар.
Кристофер поморщился, когда под ударами молота захрустели кости. Кто-то вскрикнул, кто-то заплакал, большинство деревенских угрюмо молчали. Отец Жозеф начал читать над умирающим молитву, но какой-то драгун заставил его умолкнуть, сломав челюсть рукоятью сабли.
Стемнело. Дождь еще стучал по крыше церкви, пусть и без прежней настойчивости. За окном блеснула молния, и бригадир, подойдя к боковому алтарю, подобрал горевшую на полу свечу. Вернувшись к груде обломков, он поставил свечу среди них, сыпанул пороху и отступил. Некоторое время свеча горела ровно, потом порох зашипел, и огонь вскинулся длинными яркими языками. Дым пополз к потолку. Виллар и драгуны отступили к двери. Раненые закричали.
– Бьются, как рыба на берегу, – рассмеялся бригадир, указывая на несчастных, которые ползли к огню в надежде потушить пожар. – Надеюсь, дождь не помешает. Они умрут, когда пламя доберется до крыши, так что задерживаться не советую.
Огонь уже трещал вовсю, дым сгущался.
Двери заколотили снаружи. С десяток драгунов остались у церкви, дабы убедиться, что пожар ограничится церковью и никто из португальцев не выберется наружу, офицеры же, в том числе Виллар и Кристофер, направились к таверне, где горели все лампы и свечи.
– Я распорядился, чтобы о дальнейшем ходе дел мне докладывали сюда, так что мы здесь задержимся, – сказал бригадир.
– Почему бы и нет.
Переступив порог, подполковник снял треуголку и огляделся.
– Поужинаем и попробуем местного вина, – предложил Виллар и кивком указал на деревенских девушек, которых выстроили у стены. – Что думаете?
– Соблазнительно.
– Да уж. – Виллар еще не до конца доверял англичанину, а потому намеревался устроить ему проверку. – Выбирайте любую.
Солдаты, охранявшие девушек, ухмылялись. Девушки тихонько плакали.
Кристофер подошел поближе. Если будет мяться или откажется, подумал бригадир, значит сочувствует португальцам. Сочувствующие находились даже среди офицеров, доказывавших, что своим отношением к местному населению армия лишь увеличивает число врагов и ухудшает свое положение. Виллар же, как и большинство его соотечественников, полагал, что португальцев должно наказывать как можно строже, чтобы в будущем никто не смел и палец поднять против солдат императора. Насилие, грабежи, поджоги – все это было, по мнению бригадира, защитной тактикой, и теперь он хотел, чтобы Кристофер открыто выступил на его стороне. Чтобы англичанин присоединился к французам в момент триумфа.
– Поторопитесь. Я обещал моим людям отдать им тех, которых не возьмем мы.
Кристофер кивнул:
– Я возьму маленькую. – Он хищно улыбнулся. – Рыженькую.
Девушка вскрикнула, но в ту ночь в Вилья-Реал-де-Жедеш кричали многие.
Как и на холме к югу от деревни.

* * *

Шарп бежал. Бежал и на бегу подгонял своих людей к вершине, а потом, оставив позади добрую сотню ярдов, успокоился и понял вдруг, что делает все неправильно.
– Стрелки! Сбросить ранцы!
Все лишнее побросали на землю, оставили только оружие и боеприпасы. Португальцы поступили так же. Охранять провизию, шинели и прочее оставили двенадцать человек, по шесть с каждой стороны. Дальше пошли быстрее.
– Вы видели кого-нибудь наверху? – пропыхтел, отдуваясь, Харпер.
– Нет, – коротко ответил Шарп, хотя и знал, что форт – единственный укрепленный пункт на много миль вокруг, а потому французы просто не могли оставить его без внимания, и сейчас какая-нибудь рота спешит к холму.
Так что, гонка? И кто раньше? У него не было никаких оснований полагать, что лягушатники уже там, однако и недооценивать противника лейтенант не мог.
Дождь усилился. Винтовки в такую погоду не сработают. Значит, в ход пойдут кулаки, сталь и приклады. Сапоги скользили на камнях и мокрой глине. Дыхание сбилось. Но по крайней мере труды не пропали зря – они расширили тропинку и вырубили ступени на самых крутых участках. Работа, придуманная только для того, чтобы занять людей, принесла плоды. Шарп поднимался первым, немного опережая самых выносливых, и постоянно всматривался в темноту, но видел там только тугие струи дождя. В какой-то момент он подумал о деревне и понял – сделать уже ничего нельзя, Вилья-Реал-де-Жедеш обречена. Он и хотел бы помочь, да не мог – людей для защиты деревни у него не было.
Дождь бил в лицо, слепил. В боку кололо. Легкие горели. В ушах стучало. Винтовка прыгала на спине, приклад немилосердно колотил по бедру. В какой-то момент ноги разъехались, и Шарп, не сумев шагнуть вперед, прислонился к скале и оглянулся. Харпер отстал шагов на двадцать. Виченте догонял. Шарп вытащил из ножен саблю и оттолкнулся от камня. Молния вспыхнула на востоке, высветив серое, набухшее от воды небо и черные холмы на его фоне. За ней ударил гром, как будто раскатившись между холмами сердитыми, ворчливыми звуками, и Шарпу показалось, что он карабкается в самое сердце бури, туда, где бушуют боги войны. Ветер давно сорвал кивер и свистел, стонал и умирал под дождем и громом. Вершина казалась недосягаемой, но потом Шарп наткнулся вдруг на первую построенную ими стену, от которой тропинка зигзагом вела ко второй, а дальше справа от него открылась сырая пустота, в которую ударила стрела молнии. В первый момент ему показалось, что на склоне никого нет, однако блеск стали, отразившей небесный огонь, показал – французы уже там.
Вольтижеры Дюлона пришли секундами раньше и заняли сторожевую башню, но еще не успели занять северный редут, где появились сейчас люди Шарпа.
– Сбросьте их отсюда! – взревел Дюлон.
– Вперед, бей ублюдков! – крикнул Шарп и выбросил руку с саблей.
Сталь ударилась о сталь, дуло мушкета ушло в сторону, и лейтенант кинулся вперед, врезался лбом в чей-то нос. Справа и слева уже звенели штыки. Он ударил кого-то в лицо рукоятью сабли, выбил мушкет из рук упавшего, отшвырнул ногой подальше и ринулся к кучке приготовившихся стрелять французов. Надежда была только на то, что кремни отсырели и порох не воспламенится. Слева схватились двое, и Шарп ткнул саблей в синий мундир, повернул прошедшее между ребрами лезвие, и француз шарахнулся в сторону. Харпер врезал ему прикладом в висок – что-то хрястнуло.
– Боже, спаси Ирландию, – прохрипел сержант, сумасшедшими глазами глядя на занятую неприятелем башню.
– Туда! Вперед! – крикнул Шарп подоспевшим стрелкам.
– Боже, спаси Ирландию.
– Tirez!  – скомандовал французский офицер.
Десяток кремней ударили в сталь, икры вспыхнули и… погасли под дождем.
– Бей их! – проревел Шарп. – Вперед!
Ярость, клокотавшая в нем, была под стать разыгравшейся буре, потому что французы заняли его холм, его землю. Он рванул вверх, но строй ощетинился штыками, и Шарп сделал то, что сделал когда-то у стены Гавилгура: нырнул под штык, схватил кого-то за ноги и рванул на себя. Француз вскрикнул, упал и съехал вниз, где его проткнули сразу три штыка. И тут же португальцы, поняв, что мушкеты бесполезны, принялись кидать в противника камнями. Кто-то пошатнулся, кто-то закрыл окровавленное лицо, кто-то отступил. Шарп отбил вылетевший сбоку штык, ухватился за ствол и бросил француза на Харпера. Справа орудовал топором Харрис – этим топором они вырубали кусты, когда расширяли тропу, – и камни все летели и летели, и стрелки, пользуясь паникой и растерянностью врага, лезли и лезли вверх, пыхтя, матерясь, вгрызаясь ногтями в землю. Кто-то пнул Шарпа сапогом в лицо, да не успел убрать ногу, и Купер проткнул ее штыком. Харпер прокладывал путь, размахивая винтовкой как дубиной. Какой-то стрелок рухнул с разрезанной шеей, и дождь мгновенно смешался с кровью. Его место моментально занял португалец, неистово сыпавший проклятиями и тыкавший во все стороны штыком. Шарп, держа саблю двумя руками, рубил сверху вниз. Рядом с ним, злобно скалясь, дрался ножом сержант Мачедо. Лезвие мелькало между струями дождя – то белое, то красное. Французы отступали к руинам башни, и офицер кричал на них, а потом выбежал вперед, вскинув саблю, и попал на Шарпа. Лязгнула сталь. Шарп снова боднул противника головой и при вспышке молнии увидел удивление на лице француза. Впрочем, драгун, похоже, прошел примерно такую же школу, что и англичанин, и попытался ударить его коленом в пах, а заодно ткнул растопыренными пальцами в глаза. В последний момент Шарп уклонился и даже врезал лягушатнику гардой в челюсть, после чего француз просто исчез.
Выросший перед Шарпом здоровенный сержант наверняка раскроил бы ему голову прикладом мушкета, но стрелок отпрыгнул, а верзила споткнулся и, падая, угодил на саблю, хладнокровно выставленную Виченте. Клинок проколол дыхательное горло, и струя дождя на мгновение окрасилась розовым. Сержант Мачедо, оставив нож в груди француза, вооружился его мушкетом, а когда раненый попытался вытащить оружие, с такой силой ударил его в живот, что несчастный перелетел через каменную стену и покатился по отвесному склону. При свете молнии Шарп успел увидеть лишь окровавленное острие сабли.
– Проверить редуты! И обыскать башню!
Очередной всполох вырвал из темноты группу французов на южной тропинке. Похоже, это были основные силы; те же, кто защищал вершину, представляли собой их авангард. Люди Виченте уже занимали позиции на нижних редутах. Возле башни лежал мертвый стрелок.
– Шон Донелли, – сказал Харпер.
– Жаль, хороший парень.
– Злой был как черт. И задолжал мне четыре шиллинга.
– Он метко стрелял.
– Когда не был пьян, – согласился сержант.
Пендлтон, самый молодой из стрелков, принес Шарпу кивер:
– Нашел на склоне, сэр.
– А что ты делал на склоне, когда должен был драться? – спросил Харпер.
Пендлтон растерянно пожал плечами:
– Я просто его нашел, сэр.
– Ты кого-нибудь убил? – наседал Харпер.
– Никак нет, сержант.
– Значит, и шиллинг свой сегодня не заработал. Верно? Пендлтон! Уильямсон! Додд! Симс! Спуститесь вниз за ранцами и продуктами.
Еще двоих Шарп послал собрать оружие и помочь раненым.
Французы, увидев, что опоздали и противник уже ждет их, от штурма отказались, и Виченте вернулся к башне. Дождь понемногу ослабевал, но ветер не стихал и с прежней яростью бросался на голые стены.
– Что будем делать с деревней? – спросил португалец.
– Ничего.
– Но там ведь женщины! Дети!
– Знаю.
– Не можем ведь мы их просто бросить!
– А что вы предлагаете? – спросил Шарп. – Спуститься в деревню? Спасти их? Представляете, что случится, если мы это сделаем? Чертовы лягушатники сразу займут холм. – Он кивнул в сторону вольтижеров, все еще стоявших в нерешительности на тропинке. – А что вас ждет внизу? Драгуны. Сотни драгун. И когда вас порубят на куски, вы сможете умереть с чистой совестью, утешая себя тем, что сделали все возможное, чтобы спасти деревню. – Виченте молчал, и Шарп вздохнул. – Мы ничего не можем сделать.
– Мы должны хотя бы попытаться.
– Желаете сходить в дозор? Пожалуйста. Возьмите несколько человек и идите, но остальные останутся здесь. Этот холм – единственное место, где у нас есть шанс остаться в живых.
Португалец поежился:
– И вы не собираетесь идти на юг?
– Если мы спустимся с холма, драгуны и постригут нас, и побреют. Мы в ловушке, лейтенант. Мы в ловушке.
– Но вы разрешаете мне сходить в разведку?
– Возьмите троих, не больше. – Шарпу не хотелось отпускать и троих, но он видел и понимал состояние молодого лейтенанта, отчаянно желавшего знать, какова судьба его соотечественников. – Будьте осторожны. Не высовывайтесь. Не выходите на открытое пространство.
Виченте вернулся через три часа. Подойти к деревне не получилось – слишком много драгун и пехоты.
– Но я слышал крики, – сказал он.
– Да, – ответил Шарп. – Мы их тоже слышали.
Внизу, за Квинтой, на фоне сырой ночи догорала церковь. Никаких других огней видно не было. Ни звезд, ни свечей, ни ламп – только угрюмое красноватое мерцание.

* * *

Утром французские офицеры завтракали на террасе таверны. Продуктов в деревне нашлось немало, и на столе был свежий хлеб, ветчина, яйца и кофе. Ветер еще дышал сыростью, но в долине уже лежали тени, а в воздухе ощущалось тепло наступающего дна. Дымок от сгоревшей церкви дрейфовал на север, унося с собой запах запеченной плоти.
Кофе подполковнику подала рыженькая Мария. Кристофер вынул изо рта зубочистку и благодарно кивнул.
– Obrigado , Мария, – сказал он приятным тоном.
Мария поежилась, торопливо кивнула и поспешно удалилась.
– Заменила вам слугу? – осведомился Виллар.
– Мерзавец пропал. Сбежал. Исчез.
– Не такая уж плохая замена, – сказал бригадир, провожая девушку взглядом. – Эта, по крайней мере, приятнее.
– Была приятнее, – согласился Кристофер. Теперь лицо Марии потемнело от синяков и распухло, так что красоты в нем не осталось. – И будет.
– Сильно вы ее побили, – с легкой укоризной заметил француз.
Кристофер отхлебнул кофе.
– У англичан есть пословица. Спаниель, женщина и ореховое дерево тем лучше, чем больше их бьешь.
– Ореховое дерево?
– Говорят, что, если колотить ствол, оно дает больше орехов. Не знаю, так это или нет, но я точно знаю, что женщину нужно ломать так же, как собаку или лошадь.
– Ломать, – повторил Виллар. Хладнокровие англичанина определенно произвело на него сильное впечатление.
– Глупая девчонка… сопротивлялась… – объяснил Кристофер. – Попыталась драться… пришлось показать, кто здесь хозяин. Такой урок необходим каждой женщине.
– Даже жене?
– Особенно жене, хотя процесс может быть и не таким быстрым. Хорошую кобылу быстро ломать не следует, здесь требуется время. Но эта… – он кивнул в сторону Марии, – нуждалась в хорошей острастке. Может, она меня и ненавидит – наплевать, а вот жена ненавидеть мужа не должна.
Досталось не только Марии. Майор Дюлон, прибывший на холм раньше всех с небольшой группой солдат, был атакован противником и вернулся в таверну с подбитым носом и хмурый как туча.
– Разрешите мне вернуться,mon General , – умолял он Виллара.
– Конечно, конечно. – Бригадир не стал винить Дюлона в неудаче. Всякое случается. Кто ж мог предвидеть, что британцы и португальцы, коим полагалось быть в Квинте, именно в этот вечер решат двинуться на юг. Но сам майор, получивший удар по репутации, поражение переживал тяжело. – Конечно, вы вернетесь туда, но не сейчас. Сначала пусть с ними поговорят нашиles belles filles .
– Les belles filles?  – удивился Кристофер. – Но зачем посылать туда девушек?
– Нет, подполковник, речь не о девушках. Так наш император называет пушки, – объяснил Виллар. –Les belles filles . В Валенго стоит наша батарея, и, кажется, у них найдется пара гаубиц. Уверен, артиллеристы будут только рады поделиться с нами своими игрушками. День огневой практики, и эти идиоты будут сломлены. Как та рыженькая. – Он посмотрел на девушек с подносами. – Вот позавтракаем и отправимся взглянуть на мишени. Вы не одолжите мне вашу подзорную трубу?
– Разумеется. – Кристофер протянул инструмент через стол. – Но осторожнее, мой дорогой Виллар. Эта вещь очень ценна для меня.
Француз осмотрел трубу, прочел надпись на табличке и взглянул на подполковника:
– Кто это АУ?
– Сэр Артур Уэлсли, разумеется.
– И за что он вас отблагодарил?
– Мой дорогой, вы же понимаете, что джентльмен не отвечает на такие вопросы. Достаточно сказать, что я не чистил ему сапоги. – Кристофер сдержанно улыбнулся и положил на тарелку яйца и хлеб.
Через полчаса офицер в сопровождении двух сотен драгун отправился в Валенго с просьбой выделить на время две гаубицы. Путь был близок, и драгуны вернулись еще до полудня.
Но только с одной гаубицей. Впрочем, Виллар не сомневался, что и этого будет достаточно. Стрелки были обречены.

Глава шестая

– Вообще-то, вам нужна мортира, – сказал лейтенант Пеллетье.
– Мортира? – спросил бригадир, удивленный самоуверенностью лейтенанта. – Вы указываете, что мне нужно?
– Вам нужна мортира, – повторил лейтенант. – Все дело в угле возвышения.
– Все дело, лейтенант, – Виллар сделал ударение на звании, подчеркнув разницу между ними, – в том, чтобы обрушить смерть, дерьмо, ужас и проклятие на тех наглецов, что залезли на ту чертову горку. – Он указал на холм. Они стояли на краю леса, куда по приказу генерала уже доставили гаубицу. – И не говорите мне ни о каком возвышении! Расскажите, как вы будете их убивать.
– Убивать – это наша работа, – сказал лейтенант, которого генеральский гнев нисколько не тронул, – но мне придется подойти поближе к тем чертовым наглецам. – Артиллерист был молод, так молод, что, наверное, еще не начал бриться. А еще он был тощ, как высохший прутик. Так тощ, что белые бриджи и синий мундир висели на нем, словно обноски на чучеле. Длинная, тонкая шея торчала из жесткого синего воротника, а на носу сидели очки с толстыми стеклами, придававшие ему сходство с недокормленной рыбиной, но рыбиной до невозможности самоуверенной. И теперь эта худосочная рыбина повернулась к сержанту. – Два фунта на двенадцать градусов, как вы думаете? Но только если мы сможем подойти на триста пятьдесят туазов.
– Туазов? – Генерал знал, что у пушкарей своя система мер, но эти чертовы туазы ничего для него не значили. – Вы что, дьявол вас побери, по-французски изъясняться не можете?
– Триста пятьдесят туазов? Это… – Пеллетье поднял глаза и наморщил лоб.
– Шестьсот восемьдесят метров, – подсказал сержант, такой же худой, бледный и молодой, как лейтенант.
– Шестьсот восемьдесят два метра, – с улыбкой поправил его Пеллетье.
– Триста пятьдесят туазов? – Сержант пожевал губами. – Заряд на два фунта. Двенадцать градусов? Думаю, получится.
Лейтенант кивнул и обернулся к генералу.
– Цель высоко, – объяснил он.
– Знаю, что высоко, – сказал Виллар голосом человека, терпение которого на пределе. – Поэтому мы и называем эту кочку холмом.
– Все считают, что гаубицы способны на чудеса при стрельбе по высоким целям, – не замечая сарказма бригадира, продолжал Пеллетье, – но, вообще-то, они не рассчитаны для ведения огня при угле возвышения более двенадцати градусов. Вот мортиры совсем другое дело, но ближайшая мортира, насколько мне известно, находится в Порто.
– Я всего лишь хочу раздолбать тех мерзавцев! – прорычал бригадир. – И почему бы не заложить трехфунтовый заряд? При Аустерлице артиллеристы использовали трехфунтовые заряды. – Он хотел добавить «когда вас еще на свете не было», но сдержался.
– Трехфунтовый заряд! – воскликнул Пеллетье, а сержант даже закатил глаза – какое невежество! – Этот ствол отлит в Нанте! – добавил лейтенант, как будто это все объясняло, и похлопал по гаубице. – Еще до революции! Три недели назад ее сестричка взорвалась и убила двух человек из обслуги! В металле был воздушный пузырь. Это ужасно! Больше двух фунтов этот ствол не выдержит.
Обычно гаубицы развертывали попарно, однако после случившегося три недели назад взрыва в батарее Пеллетье осталось только одно орудие. Выглядело оно странно и более всего напоминало игрушечную пушку, установленную забавы ради на обычный артиллерийский лафет. Двадцативосьмидюймовое дуло располагалось между двумя колесами высотой в человеческий рост, но это игрушечное орудие делало то, что было не по силам другим: оно посылало снаряд по высокой дуге. Полевые орудия редко поднимали на пару градусов от горизонтали, и выпущенные ими ядра летели по настильной траектории, а вот гаубицы бросали свои снаряды так высоко, что те падали на врага сверху. Таким образом, они могли вести огонь через оборонительные сооружения или головы своей пехоты. Кроме того, из гаубиц не стреляли ядрами, а снарядами. Ядро, касаясь земли, продолжает движение, прыгает и даже после четвертого или пятого касания может убить или серьезно покалечить, снаряд же останавливается сразу и зарывается в землю, а поражающая сила заключается во взрывчатке, которой его начиняют.
– Сорок девять на два, поскольку у нас зарядный ящик на две гаубицы, – ответил лейтенант, когда Виллар спросил, сколько у него снарядов. – Итого девяносто восемь снарядов. И двадцать два картечных. Вдвое больше обычного.
– Никакой картечи, – приказал Виллар. Картечь хороша против пехоты на открытой местности и бесполезна против неприятеля, укрывшегося за камнями. – Забросайте мерзавцев снарядами, а за боеприпасами, если понадобится, мы еще пошлем. Надеюсь, – добавил он, – вы справитесь.
– Для этого мы сюда и прибыли, – самодовольно ответил Пеллетье. – При всем уважении, сир, от разговоров вдов больше не становится. Нам нужно найти подходящее место. Сержант! Приготовить лопаты!
– Лопаты? – удивился бригадир.
– Нужно подровнять местность, потому как Господь, создавая этот мир, не подумал о пушкарях. Слишком много кочек и слишком мало ровных мест. Но мы умеем поправлять Его творения.
Сделав это заявление, лейтенант повел своих людей к холму, чтобы найти лучшую позицию.
Подполковник Кристофер, рассматривавший до того гаубицу, кивнул ему вслед:
– Посылаете воевать мальчишек, а?
– Он, похоже, свое дело знает, – неохотно признал Виллар. – Ваш слуга еще не появился?
– Негодяй просто исчез. Представьте, мне пришлось самому бриться!
– Самому? – Виллар сочувственно вздохнул. – Да, подполковник, жизнь полна неприятностей. И меньше их не становится.
А вскоре, подумал он, эту простую истину уяснят и те, что укрылись на холме.

* * *

На рассвете, когда ветер еще гнал по хмурому небу обрывки туч, Додд заметил у северного склона беженцев. Они сидели за камнями, очевидно прячась от выставленных у края леса французских пикетов. Было их семеро, все мужчины. Шесть партизан из разгромленного отряда Мануэля Лопеса и слуга подполковника Кристофера Луиш.
– Это он, – сказал Луиш.
– Что?
– Подполковник Кристофер. Он там. Он привел сюда французов и рассказал, что вы здесь.
Шарп повернулся к деревне, где на месте сгоревшей церкви осталось только грязное пятно.
– Ублюдок, – негромко сказал он.
Впрочем, новость не стала для него сюрпризом. Лейтенант только винил себя за то, что не сразу разглядел в Кристофере предателя. Отвечая на дальнейшие расспросы, Луиш рассказал, как они ездили на юг, где встречались с генералом Крэдоком, об обеде в Порто, на котором присутствовал французский генерал, о том, что Кристофер часто переодевался во французскую форму. При этом слуга честно признал, что не ведал, какую паутину плел его хозяин. Зато он знал, что у Кристофера подзорная труба Шарпа, и даже ухитрился украсть у бывшего хозяина его старую трубу, которую и вручил торжественно Шарпу.
– Это, конечно, не ваша, сеньор, но ее подполковник носит с собой в кармане. А я теперь буду драться на вашей стороне, – с гордостью провозгласил он.
– А ты когда-нибудь дрался? – спросил лейтенант.
– Человек всему может научиться, – ответил Луиш. – А уж брадобрею научиться резать глотки легче, чем кому-то еще. Я, когда брил своих клиентов, частенько представлял, как делаю это. Но конечно, никого не зарезал, – торопливо добавил он, чтобы англичанин не подумал лишнего.
– Пожалуй, я и дальше буду бриться сам, – с улыбкой заметил Шарп.
В конце концов Виченте дал бывшему парикмахеру французский мушкет и патронную сумку, и новобранец присоединился к солдатам на одном из редутов. Люди Лопеса тоже примкнули к соотечественникам в форме, принеся солдатскую присягу, а когда один из них попытался уклониться и заявил, что хочет уйти к партизанам, сержант Мачедо быстро поставил его в строй, пригрозив внушительных размеров кулаком.
– Молодец, знает свое дело, – одобрительно сказал Харпер.
Поднявшееся солнце быстро высушило склон, и накрывавшая холм туманная дымка рассеялась. Вот только вид от этого лучше не стал – повсюду, куда ни глянь, взгляд натыкался на драгунские патрули и пешие пикеты. Петля окружения затягивалась, и Шарп, видя это, понимал, что попытка прорваться приведет только к тому, что их порубят как капусту. Сопровождавший лейтенанта Харпер покачал головой:
– Интересная штука, сэр. Я это подметил еще в Испании.
– Что такое, Пэт?
– С тех пор как мы попали под вашу команду, сэр, с нами это постоянно случается.
– Что случается?
– То в окружение попадем, то деремся с превосходящими силами.
Сие тонкое наблюдение осталось, однако, без внимания со стороны лейтенанта.
– А вы этого не заметили, сэр? – поинтересовался Харпер.
– Что? Нет, не заметил. – Шарп прислушался к чему-то. Нахмурился. – Ветер ведь с востока, а?
– Более или менее.
– Пушек не слыхать?
Харпер прислушался:
– Не слыхать, сэр.
Португальский лейтенант тоже обратил внимание на это обстоятельство и поспешил к сторожевой башне, где Шарп устроил командный пункт.
– Со стороны Амаранте ничего не слыхать, – невесело сообщил он.
– Значит, там все закончилось, – сделал вывод Харпер.
Виченте перекрестился. Судя по всему, подтверждались самые худшие его опасения: португальская армия, удерживавшая мост через Тамегу, потерпела поражение.
– Мы еще не знаем, что там произошло, – попытался ободрить союзника Шарп, хотя установившаяся тишина и на него самого произвела гнетущее впечатление.
Пока со стороны Амаранте долетали звуки сражения, они знали, что где-то там их армии ведут бой с французами, что война продолжается и у них есть надежда когда-нибудь добраться до своих. Теперь эта надежда испарилась вместе с утренним туманом. Если предположить, что португальцы ушли от Амаранте, то какова судьба британцев в Коимбре и Лиссабоне? Не погружаются ли они на корабли, стоящие в устье Тежу? Не собираются ли отплыть в Англию? Если небольшая армия сэра Джона Мура изгнана из Испании, не постигнет ли та же судьба и еще меньшую армию в Португалии? Шарпу вдруг сделалось страшно. А что, если он последний британский офицер в Северной Португалии, а его полурота последний кусочек британских сил, который вот-вот поглотит ненасытный враг?
– Это еще ничего не значит, – соврал он, видя тень того же страха на лицах товарищей. – Скоро сюда прибудет сэр Артур Уэлсли.
– Будем надеяться, – сказал Харпер.
– А что, он так хорош? – спросил Виченте.
– Лучше не бывает, – с чувством ответил Шарп и, видя, что его слова не произвели должного впечатления, приказал Харперу заняться делом. Все продукты они сложили в углу развалин, где Шарп мог приглядывать за ними, но люди еще не завтракали, а потому он поручил сержанту заняться раздачей провизии. – Самый скромный паек, Пэт. Одному Богу известно, сколько еще мы здесь пробудем.
Виченте, последовав за Шарпом на террасу у входа в башню, долго смотрел на расположившихся внизу драгун, нервно поглаживая белый кант, украшавший синий мундир.
– Вчера, – внезапно выпалил он, – я впервые собственноручно убил человека. Нелегкое это дело…
– Конечно нелегкое, – согласился Шарп и бросил взгляд на ножны молодого лейтенанта. – Особенно такой саблей. – Сабля у лейтенанта была тонкая, легкая, прямая и не самого лучшего качества. Оружие для парадов, для показухи, но не для настоящего боя под дождем. – Посмотрите на мою. – Он похлопал по висящей на ремне тяжелой кавалерийской сабле. – Свалит любого ублюдка. И если не убьет, то хотя бы оглушит. Таким клинком можно и против быка выходить. Мой вам совет, Хорхе, раздобудьте себе такую же. Их делают, чтобы убивать. А пехотные сабельки – это только на танцульках хвастаться.
– Я имел в виду другое, – объяснил португалец. – Трудно убить человека, посмотрев ему в глаза.
– Понимаю. Но все же убить его лучше, чем погибнуть самому. Вы хотели бы смотреть на саблю или штык, так? Но если смотреть врагу в глаза, можно понять, что он сейчас сделает. Никогда не смотрите на то место, куда собираетесь нанести удар. Глядите противнику в глаза и бейте.
Виченте, с опозданием заметив, что уже наполовину оторвал кант, сунул оторванный конец в петлицу.
– Когда я застрелил своего сержанта… это было что-то нереальное. Как в театре. Но он не пытался меня убить. А вчера… Страшно.
– Конечно страшно. Так и должно быть. Такая драчка. Темень да дождь. Всякое могло случиться. Тут все надо делать быстро, Хорхе. Не раздумывать, а делать дело.
– Вам легче. Вы давно воюете, – грустно, словно жалея Шарпа, сказал Виченте.
– Я долго был солдатом, так что драк хватало. И в Индии, и во Фландрии, и в Дании, и здесь.
– В Дании? Вы воевали с Данией? Зачем?
– Бог его знает. Что-то не поделили. Наверное, их флот. Мы хотели его получить, они не хотели отдавать, так что мы пошли и забрали.
Шарп остановил взгляд на группе французских солдат, которые, раздевшись до пояса и вооружившись лопатами, выравнивали площадку в сотне ярдов от леса. Он развернул принесенную Луишем подзорную трубу, хлипкий инструмент с плохо закрепленными линзами. Настроив фокус и придерживая стекло пальцем, лейтенант направил трубу на французов:
– Дело дрянь.
– Что такое?
– У них пушка. Будем надеяться, что это не мортира.
Виченте привстал на цыпочки, но, как ни всматривался, разглядеть орудие не смог.
– А если мортира? Что тогда?
– Тогда нам всем крышка. – Шарп представил падающие почти вертикально с неба снаряды и покачал головой. – Либо мы все погибнем, либо придется уходить. И тогда нас просто возьмут в плен.
Виченте снова перекрестился. В первые дни знакомства такой набожности Шарп за молодым лейтенантом не замечал, однако чем дальше он уходил от прежней жизни и привычек адвоката, тем сильнее напоминали о себе старые императивы. Похоже, молодой человек начал понимать, что жизнь управляется вовсе не законами и разумом, а удачей, жестокостью и слепой, не склонной к сантиментам судьбой.
– Что-то я не вижу никакой пушки, – сказал он наконец.
Шарп указал на французов с лопатами:
– Видите вон тех лягушатников? Они сейчас выравнивают позицию, чтобы легче было целиться. – Он спустился на несколько шагов по тропинке. – Дэн!
– Сэр?
– Видишь тех ублюдков, что готовятся установить пушку? Сколько до них?
Хэгмэн приподнялся из-за камня:
– Шагов семьсот, сэр. Далековато.
– Попробуешь?
Хэгмэн пожал плечами:
– Попробовать можно, только не лучше чуть попозже?
Шарп кивнул. Ситуация еще не стала критической, так что время для демонстрации возможностей британского оружия пока не наступило.
Виченте недоуменно посмотрел на англичанина.
– Пуля такое расстояние пролетит, но, чтобы поразить цель с семисот шагов, надо иметь точный глаз и твердую руку. Как у Дэна.
Шарп задумался. Может, выслать вперед трех-четырех стрелков? С трехсот – четырехсот шагов они могли бы перестрелять пушкарей или, по крайней мере, нанести им серьезный урон. С другой стороны, артиллеристы могли ответить картечью, а укрыться нельзя – камни там мелкие. Нет, спускаться нельзя – слишком велика опасность потерь. Пойти на такой риск можно будет только в том случае, если орудие окажется мортирой, потому что мортиры картечью не стреляют. Зато французы ударят по ним из мушкетов. Ответят ударом на удар. Как ни крути, получается все одно. Он вздохнул – остается только надеяться, что у противника нет мортиры.
Надежды оправдались. Когда примерно через час на выровненную площадку выкатили орудие, Шарп увидел, что это не мортира, а гаубица. Тоже плохо, и все-таки какой-никакой шанс у осажденных появлялся. Выпущенные гаубицей снаряды будут падать под косым углом, и от них можно укрыться за стенами и камнями на вершине. Позаимствовав у Шарпа трубу, Виченте долго наблюдал за тем, как французы снимают орудие с передка и подтаскивают боеприпасы. Сняв крышку с похожего на гроб зарядного ящика, артиллеристы доставали из него мешочки с порохом и снаряды и складывали рядом с орудием.
– По-моему, пушка у них какая-то маленькая, – заметил Виченте.
– Длинный ствол и не требуется, – объяснил Шарп. – Точность тут не нужна – ее дело забрасывать нас снарядами. Будет шумно, но переживем.
Он сказал это, чтобы ободрить португальца, хотя получилось не очень убедительно. Все могли решить два-три удачных попадания. Но, по крайней мере, появление орудия отвлекло его солдат от гнетущих размышлений об угрожавших им куда больших опасностях, и теперь они с любопытством наблюдали за действиями неприятеля. Шагах в пятидесяти перед орудием установили флажок – очевидно, для того, чтобы командир мог учитывать при стрельбе силу ветра. Через подзорную трубу Шарп видел, как французы закрепляют хобот лафета, как забивают под короткое дуло деревянные клинья. Распоряжавшийся на позиции тощий офицер, похоже, приказал поставить самые большие, чтобы поднять ствол на максимально возможную высоту и тем самым добиться увеличения угла падения. В дуло опустили первые мешочки с порохом.
Заметив солнечный блик, Шарп понял, что офицер подрезает запальный шнур:
– Сержант, всем укрыться!
Укрытие выбрали уже все – за большими камнями, которых на вершине хватало. Большинство стрелков расположились на редутах, за каменными стенами, а около полудюжины, включая Шарпа и Харпера, устроились в сторожевой башне, возле развалин лестницы, которая вела когда-то к бастиону. Оставшиеся четыре ступеньки заканчивались теперь зияющим проломом в стене, откуда Шарп наблюдал за французами.
Гаубицу накрыло облаком дыма, а через мгновение последовало плотное, гулкое «бум» взорвавшегося пороха. Шарп вскинул голову, пытаясь обнаружить в небе снаряд, и почти сразу увидел тонкий, дрожащий хвостик серого дыма от горящего фитиля. Следом пришел звук снаряда – раскатистый гром в вышине. Дымовой хвост мелькнул, казалось, в паре футов от зазубренных обломков, все затаили дыхание и тут же облегченно выдохнули – снаряд взорвался где-то на южном склоне.
– Слишком короткий фитиль, – изрек Харпер.
– В следующий раз не ошибутся, – хмуро заметил Танг.
Дэниел, бледный, с закрытыми глазами, сидел у стены. Виченте и его люди расположились чуть ниже по склону, за громадным валуном размером с дом. Прямое попадание им не грозило, но снаряд мог отскочить от башни и свалиться на них сверху. Шарп заставил себя не думать об этом. Он знал, что сделал все возможное, чтобы обеспечить их безопасность, а остальное зависело уже не от него.
Оставалось только ждать.
– Ну же, давайте, – пробормотал Харрис.
Харпер перекрестился. Шарп выглянул из-за стены и увидел пушкаря с пальником. Он ничего не сказал, зная, что предупреждением послужит выстрел, а вниз смотрел только для того, чтобы не пропустить момент, когда в атаку пойдет французская пехота. В данной ситуации такой вариант представлялся самоочевидным. Обработать осажденных артиллерийским огнем, загнать их в укрытие, а потом бросить на штурм пехоту. Пока. Однако никаких признаков готовящегося приступа не наблюдалось. Драгуны держались в отдалении, пехоты видно не было, и только артиллеристы хлопотали у пушки.
Между тем обстрел продолжался, и снаряд за снарядом, описав дугу, падали на склон. После первого выстрела фитиль стали подрезать на нужную длину, и теперь они взрывались на камнях. Раскаленные осколки металла со свистом разлетались в стороны, били по булыжникам, впивались в землю. В воздухе стоял запах пороха, дым тянулся вверх, просачивался через трещины, обволакивал вершину, цеплялся за покрытые мхом стены башни, тем не менее при этом никто серьезно не пострадал. Лишь одному из португальцев осколком разрезало предплечье. И все же испытание было не из легких. Люди сидели скорчившись, втянув голову в плечи и считая выстрелы, которые следовали один за другим с равным промежутком примерно в минуту. Секунды растягивались в напряженное ожидание, все молчали, потом снизу доносилось «бум», снаряд врезался в землю или ударялся о камень, следовал взрыв и пронзительный свист разлетающихся осколков. Один снаряд не взорвался, и все ждали, затаив дыхание, пока не поняли, что фитиль, должно быть, погас.
– Черт, сколько ж у них этой дряни? – обронил Харпер через четверть часа.
Ему никто не ответил. Шарп смутно припоминал, что в зарядном ящике и передке британского шестифунтовика помещалось больше сотни снарядов, но он промолчал – кто знает, сколько их у французов. Вместо ответа он обошел холм, перебегая от редута к редуту, всматриваясь в окружающий холм лес, однако так и не обнаружил ни намека на готовящийся неприятелем штурм.
Он вернулся к башне. Хэгмэн достал из-за пазухи деревянную свистульку, что смастерил за время болезни, и выводил какие-то трели, напоминающие обрывки старых мелодий. Трели звучали как птичьи голоса, потом холм встряхивал очередной взрыв, осколки били по стенам башни, но, когда звуки ярости и злобы стихали, тоненький напев снова плыл в воздухе.
– Всегда хотел научиться играть на флейте, – сказал Шарп.
– А я на скрипке, – вздохнул Харрис.
– Только не на скрипке, – поморщился Харпер. – Она ж скрипит.
Все засмеялись. Харпер ухмыльнулся. Шарп мысленно отсчитывал секунды до следующего выстрела, представляя, как пушку откатывают на место, как прочищают жерло банником, как артиллерист затыкает запальное отверстие, чтобы от притока воздуха не взорвался оставшийся в казеннике порох. Погасив искры, если таковые еще оставались, в дуло бросают мешочки с порохом и осторожно опускают снаряд с подрезанным фитилем, выступающим из деревянной затычки. Вот пушкарь загоняет в запальное отверстие пробойник, прокалывает мешочек с порохом и вставляет заполненную порохом тростниковую трубочку. Все отступают, закрывают уши, канонир подносит к трубочке фитильный пальник…
Шарп услышал «бум» и почти сразу сильнейший грохот в самой башне и понял, что снаряд пролетел через брешь в стене в том месте, где была лестница, и упал между двумя ранцами с провизией. Упал и лежит с курящимся фитилем. Глядя на тянущийся вверх дрожащий дымок, он понял, сейчас они все умрут, и, не думая, что делает, прыгнул. Времени на то, чтобы вытащить догорающий шнур, не оставалось, и Шарп упал на снаряд животом, стиснув зубы, чтобы удержать в себе крик, потому что не хотел умирать. Все будет быстро, сказал он себе. Быстро. По крайней мере, ему не придется больше принимать решения и ломать голову. И никто не пострадает. И… черт, да почему эта дрянь так долго не взрывается? Шарп вдруг поймал себя на том, что смотрит на Дэниела Хэгмэна, который таращится на него в полном оцепенении с как будто прилепившейся к губам свистулькой.
– Вы еще немножко полежите, сэр, – пробормотал осипшим голосом Харпер, – и, может, цыпленочек выведется.
Хэгмэн нервно рассмеялся. К нему присоединились Харрис и Купер. Шарп сполз со снаряда и увидел, что деревянная затычка с фитилем уже почернела, а сам фитиль каким-то образом выскочил из пробки. Он поднялся, схватил чертов снаряд обеими руками и швырнул в брешь:
– Господи… – Его трясло. По лицу катился пот. Дрожали ноги. Чтобы не упасть, Шарп прислонился к стене и посмотрел на покатывающихся со смеху стрелков. – Господи…
– Долго б, сэр, у вас живот болел, если б эта штука жахнула, – сказал Хэгмэн, и все снова захохотали.
Шарп, чувствуя, что сил не осталось, опустился на землю:
– Если вам, придурки, нечем больше заняться, то достаньте фляжки и дайте каждому по глотку.
Воду берегли так же, как пищу, однако день выдался жаркий, и он знал, что все мучаются от жажды. Вслед за стрелками лейтенант выбрался из башни. Виченте, не знавший, что случилось, но видевший, как из башни вылетел неразорвавшийся снаряд, шагнул ему навстречу:
– Что такое?
– Фитиль вывалился, – ответил Шарп. – Просто вывалился фитиль.
Он спустился к северному редуту и посмотрел на пушку. Сколько ж еще снарядов у этих сволочей? Стрелять стали немного реже, но объяснялось это, наверное, не недостатком боеприпасов, а усталостью пушкарей. Гаубица пальнула. Шарп даже не стал прятаться, и снаряд упал где-то за башней. Орудие отскочило футов на восемь-девять, намного меньше, чем полевая пушка. Артиллеристы уперлись в колеса и вернули его на место. Воздух между Шарпом и пушкой колыхался из-за жары, усиливавшейся еще и горящей травой. Трава горела давно, с начала обстрела, и перед гаубицей уже получилась темная, в форме веера заплата выжженной земли. А потом он увидел кое-что еще, кое-что странное, достал подзорную трубу, развернул и присмотрелся. За орудийным колесом сидел на корточках офицер с поднятой рукой. Что за странная поза? Зачем человеку прятаться за колесом? Проклиная Кристофера за украденную трубу, Шарп подстроил резкость и разглядел кое-что еще. Тени. Солнце стояло низко, и тени были длинные, а отбрасывали их два камня, каждый размером с двенадцатифунтовое ядро. Когда колеса коснулись камней, офицер опустил руку, и пушкари занялись обычным делом.
Шарп задумался. Зачем в ясный солнечный день офицеру понадобилось отмечать позицию камнями? Обитые железными ободьями, колеса сами по себе оставляли на земле четкие отметины. Зачем еще и камни? Он нырнул за стену, увидев вырвавшийся из дула клуб дыма. Снаряд упал с небольшим недолетом, и осколки простучали по каменной стене редута. Из-за стены высунулся Пендлтон:
– Почему они не стреляют ядрами, сэр?
– Потому что гаубицы не стреляют ядрами.
И все-таки для чего им камни? Зачем класть их под колеса? Может, привиделось? Он посмотрел еще раз – нет, камни на месте.
Пушкари отошли от орудия, а их сменил десяток пехотинцев.
– У них, наверное, ужин, сэр, – предположил Харпер. Он принес воду португальцам за самым нижним редутом и теперь опустился рядом с Шарпом. Помолчав немного, сержант смущенно поерзал и усмехнулся. – А вы храбрец, сэр.
– Ты поступил бы так же.
– Вот уж черта с два. – Харпер покачал головой. – Я бы вылетел оттуда как ошпаренный, да только ноги как будто к земле приросли. – Он посмотрел на оставленную артиллеристами пушку. – Так что, на сегодня закончили?
– Нет, – ответил Шарп, потому что он вдруг понял, для чего нужны камни.
И понял, что может сделать.

* * *

Бригадир Виллар, успевший неплохо освоиться в Квинте, налил себе лучшего белого португальского портвейна из погребов Сэвиджей. Баранья нога, которую генерал делил с подполковником Кристофером, дюжиной офицеров и тремя женщинами, требовала дополнительного места, и ему пришлось расстегнуть не только крючки на мундире, но и пуговицу на бриджах. Все три гостьи были француженками, определенно не женами, и одна из них, с отливавшими золотом волосами, сидела рядом с лейтенантом Пеллетье, взгляд которого, скрытый двойными стеклами очков, будто приклеился к глубокому вырезу, в мягкой тени которого темнели полоски, проложенные ручейками пота по напудренной коже. Одного ее присутствия оказалось достаточно, чтобы лишить несчастного лейтенанта дара речи и той уверенности, которую он явил при первой встрече с бригадиром.
Удивленный тем, какой эффект произвела женщина на самонадеянного артиллериста, Виллар наклонился, дабы принять подсвечник с горящей свечой из рук майора Дюлона. Вечер выдался теплый, окна были открыты, и вокруг большого канделябра в центре стола кружилась какая-то большая мошка.
– Верно ли, – спросил бригадир у Кристофера, раскуривая сигару, – что в Англии женщины выходят из-за стола перед тем, как мужчины закуривают?
– Почтенные леди – да.
Прежде чем ответить, подполковник вынул изо рта зубочистку.
– И все-таки, на мой взгляд, даже почтенные леди составили бы достойную компанию доброй сигаре и бокалу портвейна. – Раскурив наконец сигару и выпустив полновесный клуб дыма, бригадир удовлетворенно откинулся на спинку стула и прошелся взглядом по собравшимся. – Во сколько завтра всходит солнце?
За столом возникла пауза, офицеры переглянулись.
– Солнце взойдет в двадцать минут пятого, – ответил наконец Пеллетье и покраснел, – но достаточно светло будет уже без десяти четыре.
– Вы такой умный, – прошептала ему блондинка по имени Аннет.
– А что у нас с луной? – спросил Виллар.
Лейтенант смутился еще больше:
– Она будет почти незаметна. Последнее полнолуние отмечалось тринадцатого апреля, а следующее будет… – Бедняга умолк, заметив, что взгляды всех обращены к нему, – эрудиция молодого офицера явно произвела на всех впечатление.
– Продолжайте, лейтенант, – подбодрил его генерал.
– Двадцать девятого этого месяца, сир, так что луна растет в первой четверти и сейчас очень тонкая. Следовательно, большого света от нее не будет.
– Мне нравятся темные ночи, – шепнула ему Аннет.
– Вы, лейтенант, настоящая ходячая энциклопедия, – сказал Виллар. – Скажите же мне, какой урон противнику нанесли сегодня ваши снаряды?
– Боюсь, сир, крайне незначительный. – Близость Аннет, исходящие от нее ароматы явно не шли несчастному на пользу, – казалось, он вот-вот лишится чувств. – Вершина надежно защищена камнями и редутами, поэтому, если вести себя осмотрительно и не высовываться, большой опасности нет. Но я уверен, что одного или даже двоих мы убили.
– Одного или двоих?
Пеллетье пожал плечами:
– Нам нужна мортира, сир.
Виллар улыбнулся:
– Когда человеку требуется инструмент, лейтенант, он пользуется тем, что у него под рукой. Не правда ли, Аннет? – Генерал извлек из жилетного кармана толстые часы и откинул крышку. – Сколько снарядов у вас еще осталось?
– Тридцать восемь, сир.
– Не употребляйте их все сразу. – Виллар насмешливо вскинул бровь. – По-моему, лейтенант, вас ждет работа, не так ли?
План бригадира заключался в том, чтобы продолжать обстрел всю ночь, не давая противнику покоя, затем сделать паузу за час до рассвета и, когда издерганный враг уснет, провести атаку силами пехоты.
Пеллетье отодвинул стул:
– Да, сир. И спасибо.
– Спасибо? За что?
– За ужин.
Виллар принял благодарность с легким кивком:
– Мне очень жаль, лейтенант, что вы не можете остаться. Уверен, мадемуазель Аннет с превеликим удовольствием узнала бы о том, как вы, артиллеристы, заряжаете, забиваете и так далее.
– Вы думаете, она стала бы это слушать? – искренне удивился Пеллетье.
– Идите, лейтенант, – вздохнул генерал. – Идите. – Пеллетье торопливо вышел из комнаты под смех оставшихся, а Виллар покачал головой. – Господи, откуда только их берут. Должно быть, прямо из колыбели. Вытирают с губ молочко и отправляют на войну. Однако ж, следует признать, лейтенант знает свое дело. – Он еще раз взглянул на часы и лишь затем опустил их в кармашек и повернулся к Дюлону. – Итак, майор, светает уже без десяти четыре.
– Мы будем готовы, – заверил генерала майор. На щеке у него темнел синяк, и настроение было соответствующее.
– Надеюсь, ваши люди успеют отдохнуть и набраться сил?
– Мы будем готовы, – повторил Дюлон.
Виллар кивнул, но продолжал смотреть на майора:
– Амаранте взят, а это означает, что в Порто могут вернуться какие-то части Луасона. Если все сложится удачно, майор, у нас будет достаточно сил для марша на Лиссабон.
– Надеюсь, что так и будет, – ответил Дюлон, не вполне понимая, к чему клонит бригадир.
– Но дивизия Одле все еще расчищает дорогу на Виго, а пехота Фуа прочесывает горы в поиске партизан. Даже если мы получим в свое распоряжение бригады Делабора и драгун Лорже, нам не достичь нужной концентрации сил.
– Уверен, сир, у нас все получится, – вставил Дюлон.
– Каждый человек будет на счету, майор. Каждый. И я не хочу отвлекать людей даже на охрану пленных.
За столом повисло молчание. Дюлон сдержанно улыбнулся, давая понять, что понял скрытый приказ, однако промолчал.
– Вам все ясно, майор? – спросил Виллар тоном человека, который ждет четкого ответа.
– Все, сир.
– В таком случае, – генерал стряхнул пепел с кончика сигары, – пристегните штыки и поработайте ими как следует.
Дюлон поднял голову. Лицо его словно застыло.
– Пленных не будет, сир.
– Вы мыслите в верном направлении, – с улыбкой сказал Виллар. – А теперь идите и немного отдохните.
Майор вышел из комнаты, а генерал налил себе еще портвейна.
– Война жестока, – произнес он тоном моралиста, – но жестокость бывает порой необходима. Остальные, – его взгляд скользнул по притихшим офицерам, – могут готовиться к возвращению в Порто. Я рассчитываю закончить здесь к восьми утра, чтобы выступить маршем в десять.
К тому времени сторожевая башня на холме будет взята. Измотанный ночным обстрелом, противник уснет перед рассветом и станет легкой добычей пехотинцев Дюлона. Враг будет уничтожен. Полностью. До последнего человека.
Итак, все закончится на рассвете.

* * *

Набравшись терпения, Шарп ждал до последнего и, лишь когда холм полностью накрыло покрывало ночи, выступил из-за стены и, сделав знак Пендлтону, Тангу и Харрису, осторожно двинулся вниз по тропинке. Харпер тоже хотел пойти и даже обиделся, получив отказ, но Шарп оставил его на тот случай, если он сам вдруг не вернется. Он взял бы и Хэгмэна, да тот еще не совсем оправился после ранения, а потому компанию ему составили Пендлтон, как самый молодой, ловкий и хитрый, и Танг с Харрисом, оба хорошие стрелки и умные ребята. Каждый взял по две винтовки, а вот свою кавалерийскую саблю Шарп отдал Харперу – длинная и тяжелая, она могла стукнуться о камень и выдать их противнику.
Спуск дался нелегко. Узкий краешек луны лишь изредка выглядывал из-за туч, причем и тогда ему недоставало сил, чтобы осветить им путь. Шли медленно, на ощупь, молча, но при этом далеко не бесшумно. Впрочем, в ночи хватало и других звуков: стрекотали насекомые, вздыхал ветерок, лаяла вдалеке лисица. У Хэгмэна получилось бы лучше, думал Шарп. Бывший браконьер мог передвигаться легко, словно не касаясь земли, а вот им определенно недоставало его грации. Да и откуда ей взяться, если все четверо выросли в городе. Пендлтон, уроженец Бристоля, подался в армию, чтобы не пойти под суд за воровство. Танг, как и сам Шарп, был родом из Лондона, а вот откуда Харрис, лейтенант вспомнить не мог.
– Из Личфилда, сэр, – ответил шепотом Харрис, когда они остановились на минутку в нижней части склона. – Откуда и Сэмюель Джонсон.
– Джонсон? – Шарп наморщил лоб, но так и не вспомнил, где слышал это имя. – Он не из первого батальона?
– В общем-то, да, сэр, – шепнул Харрис.
Тронулись дальше. Склон стал более пологим, и они уже почти не шумели. Шарп ощутил прилив гордости. Да, в отличие от Хэгмэна, они не были прирожденными охотниками, однако ж сумели многому научиться и стали настоящими стрелками, чья главная задача – убивать.
Они не знали, сколько прошло времени – может быть, около часа, – когда Шарп увидел наконец то, что рассчитывал увидеть. Мерцание. Желтоватый свет появился всего на мгновение и сразу исчез, но лейтенант уже знал, что это было: кто-то, скорее всего какой-то пушкарь, отодвинул створку зашторенного фонаря. Через минуту он заметил и еще одну вспышку, на этот раз красную. Пальник.
– Ложись, – шепнул Шарп. – Закрыть глаза.
Они закрыли глаза, а через мгновение орудие выплюнуло в ночь дым, пламя и снаряд. Над головой как будто зашуршала рвущаяся бумага, за опущенными веками мелькнула тусклая вспышка, а потом Шарп открыл глаза и несколько секунд ничего не видел, лишь чувствовал запах пороха. Красный огонек переместился, – очевидно, пушкарь отложил пальник.
– Пошли! – сказал он, и они двинулись дальше.
Снова мигнул фонарь – орудийная команда вернула гаубицу на прежнее место. Шарп еще на закате понял, для чего понадобились два камня: ночью полосы от колес разглядеть трудно, в отличие от камней, а французам требовались четкие ориентиры. Именно эта догадка помогла ему предвосхитить действия противника и составить собственный план.
Пауза между выстрелами затянулась. За это время Шарп и его люди прошли путь в двести шагов и были почти на одном уровне с гаубицей. Промежуток оказался гораздо длиннее, чем предполагал лейтенант, но, подумав, он решил, что французы не спешат специально, что их задача в том, чтобы не дать осажденным покоя в течение ночи, а снарядов, возможно, осталось не так уж много.
– Харрис? Танг? Направо, – прошептал он. – В случае чего возвращайтесь к Харперу. Пендлтон? Со мной. – Они двинулись влево, осторожно крадясь между камнями. Отойдя от тропинки шагов на пятьдесят, Шарп поставил молодого солдата за большим булыжником, а сам притаился за кустом утесника. – Знаешь, что делать?
– Да, сэр.
– Ну так отведи душу.
Он и сам отвел душу. Странно, ночное приключение доставило ему огромное удовольствие. Поиграть с врагом в прятки – чем не забава? Даже если противник знает, что происходит. Впрочем, времени на сомнения и беспокойство не оставалось – только на то, чтобы внести сумятицу в ряды французов, и он ждал и ждал, пока не убедился, что ошибался, что стрелять больше никто не будет, но тут вдруг тьму пронзил длинный язык белого пламени, который моментально поглотили вырвавшиеся следом клубы дыма, и Шарп увидел, как орудие прыгнуло назад, а колеса подскочили на добрый фут. На какое-то время он ослеп, но через несколько секунд все же заметил желтоватый свет фонаря и понял, что артиллеристы откатывают орудие к камням.
Шарп прицелился в фонарь – квадрат света вырисовывался достаточно четко. Он уже собирался спустить курок, когда кто-то из стрелков второй пары выстрелил, и фонарь упал. Заслонка отвалилась, и в ярком свете Шарп увидел две темные фигуры. Он сдвинул винтовку и выстрелил. Следом выстрелил Пендлтон. Шарп схватил вторую винтовку и направил ее в круг света. Какой-то француз выскочил на свет, наверное, чтобы погасить фонарь, и тут же три винтовки ударили почти одновременно. Француза отбросило в темноту. Что-то звонко щелкнуло, – видимо, одна пуля попала в дуло гаубицы.
И тут свет погас.
– Пошли! – крикнул Шарп Пендлтону, и они рванули еще левее. В темноте кричали французы, кто-то стонал и ругался, потом чей-то громкий голос потребовал тишины. – Ложись! – прошептал Шарп.
Они рухнули на землю и перезарядили винтовки – дело в темноте совсем не легкое. Там, где они только что были, вспыхнул огонек, – должно быть, от пыжа загорелась сухая трава. Пламя держалось недолго, несколько секунд, и быстро погасло, после чего в темноте проступили фигуры. Охранявшие гаубицу пехотинцы бросились на выстрелы, никого не нашли и, затоптав огонь, вернулись к деревьям.
Снова пауза. Французы негромко переговаривались, наверное, обсуждали, что делать дальше. Донесшийся в скором времени шорох ног подсказал, что пехотинцев послали к холму прочесать местность, но в темноте они только спотыкались о камни, путались в кустах, падали и ругались. Офицеры и сержанты кляли солдат, которые никак не желали растягиваться в шеренгу, понимая, что в таком строю легче отбиться от своих или попасть в засаду. В конце концов пехотинцы вернулись к лесу. Последовало еще одно ожидание, и Шарп еще долго слушал, как артиллеристы готовят следующий выстрел.
Наверное, решил Шарп, французы подумали, что нападавшие уже ушли. В них больше не стреляли, и они успокоились, почувствовали себя в безопасности, а какой-то артиллерист даже принялся размахивать потухшим пальником. Скорее всего, ему требовался не жар, а свет, чтобы найти запальное отверстие. А когда он подул на пальник, то подписал себе смертный приговор. Винтовка грохнула в темноте совершенно неожиданно как для французов, так и для Шарпа. Кто стрелял, Танг или Харрис, он не знал, однако на этот раз неприятель отреагировал быстрее. Пехотинцы развернулись в шеренгу и дали залп из мушкетов.
От пыжей опять загорелась трава. Пламя было слабое, но Шарпу все же удалось рассмотреть суетящихся возле гаубицы пушкарей, и он поднял винтовку, выстрелил, сменил винтовку и выстрелил еще раз, целясь в темное скопление людей. Один упал. И тут ударил Пендлтон. Кто-то пальнул справа. Огоньки в траве разгорались, набирали силу, и пехотинцы, поняв, что превратились в мишени, бросились затаптывать эти крошечные пожары. Пендлтон, однако, успел разрядить вторую винтовку, и еще один артиллерист растянулся возле колеса. Напомнили о себе и Харрис с Тангом.
Прежде чем перезарядить винтовки, Шарп и Пендлтон отбежали шагов на пятьдесят.
– Здорово мы им поддали, – сказал Шарп.
Разбившись на маленькие группы и подбодряя себя криками, французы устремились к холму и снова никого не нашли.
Они задержались еще на полчаса, послали в неприятеля еще по четыре пули и вернулись на вершину, потратив на обратный путь около двух часов. И все же возвращаться было легче – тьму разбавил серый полусвет, и на фоне неба обозначились контуры сторожевой башни. Танг и Харрис прибыли примерно через полчаса и, шепнув пароль часовым на склоне, поспешили вверх, чтобы поведать товарищам о своих приключениях.
Гаубица сделала еще всего лишь два выстрела, которые, как и предшествующие, не причинили осажденным никакого вреда. Никто не спал, что было неудивительно после всех дневных испытаний. Перед рассветом, когда восточный край горизонта заметно побледнел, Шарп сделал обход, желая удостовериться, что никто не спит. Харпер лежал у костра возле стены башни. На ночь костры потушили, чтобы французы не могли использовать их в качестве ориентиров, а к утру развели снова – вскипятить чая.
– Мы здесь и месяц простоим, сэр, если только чай будет, – заявил Харпер. – А вот как кончится чай, придется сдаваться.
Светлая полоса на востоке растянулась, сделалась ярче. Виченте, всю ночь дрожавший рядом с Шарпом – ночь выдалась на редкость холодная, – покачал головой:
– Думаете, придут?
– Придут.
Запасы снарядов у французов были не бездонны, и если они стреляли всю ночь, то только для того, чтобы не дать противнику выспаться, заставить нервничать, сделать легкой добычей для пехоты.
Вывод был один – они придут с восходом.
А восход приближался – сначала бледный и чахлый, как смерть, он оживал, трогал застывшие в небе облака, менялся с серого на белый, с белого на золотистый, с золотистого на красный.
Красный – под цвет пролившейся крови.

* * *

– Сэр! Мистер Шарп!
– Вижу!
Неясные фигуры смешивались с тенями на северном склоне. Французская пехота. Или, может быть, пешие драгуны. Так или иначе, неприятель пошел в атаку.
– Стрелки! Приготовиться! – Шарп повернулся к Виченте. – Вы пока не стреляете, лейтенант, понятно?
– Конечно, – отозвался португалец. Прицельное расстояние для мушкетов – не более шестидесяти шагов, и Шарп рассчитывал приберечь их на крайний случай, а пока собирался продемонстрировать французам преимущество семи винтовочных нарезов. Виченте заметно нервничал, нетерпеливо переступал с ноги на ногу, поглаживал усики и то и дело облизывал губы. – Ждем, пока приблизятся к вон тому белому камню, да?
– Да. Почему вы не сбриваете усы?
Виченте недоуменно взглянул на Шарпа:
– Почему я не сбриваю усы?
– Вам нужно их сбрить. Будете выглядеть постарше. И на адвоката меньше походить. – Шарп усмехнулся – прием сработал, Виченте отвлекся от беспокойных мыслей – и посмотрел на восток, туда, где над низиной висел туман.
Нет, оттуда им ничего не грозит. За южным склоном наблюдали четверо, но и этого было достаточно. Шарп не сомневался, что неприятель сосредоточит силы на одном направлении, и, окончательно удостоверившись в этом, отослал свою четверку на северный склон, а к южной тропинке поставил двоих португальцев.
– Быть начеку, парни! – крикнул он. – И целиться ниже!
Шарп этого не знал, но французы опаздывали. Дюлон хотел достичь вершины еще до рассвета, да вот только подъем в темноте потребовал гораздо больше времени, и к тому же его люди устали после беспокойной ночи, когда им пришлось гоняться за призраками. Только вот призраки оказались вполне реальными и убили одного артиллериста, ранили еще трех и нагнали страху на остальных пушкарей. Дюлон, приказав не брать пленных, испытывал к противнику невольное уважение.
А потом началось побоище.
Именно побоище. У французов были мушкеты, у британцев винтовки, и французам на пути к вершине пришлось в какой-то момент сосредоточиться на узком хребте, где они стали легкими мишенями для стрелков. Шестеро упали в первые же секунды, но Дюлон посчитал, что сломит врага за счет численного перевеса. Однако винтовки били и били, над склоном плыл дым, и пули находили цели. Лишь теперь майор на практике усвоил то, о чем раньше слышал только на лекциях. Да, нарезное оружие имело преимущество. Ведя огонь с расстояния, на котором мушкетный залп батальона не нанес бы неприятелю ни малейшего урона, британцы укладывали его людей с непостижимой точностью. Он также заметил, что винтовочные пули и звучат по-другому. Короткий, как удар хлыстом, едва различимый свист – и глухой удар. Сами винтовки не кашляли, как мушкеты, а издавали сухой, отрывистый треск. Отдача у них была сильнее, чем у мушкетов. Дюлон уже видел стрелков: не обращая внимания на летящие через их головы и взрывающиеся где-то на вершине снаряды, они поднимались из-за каменных стен редутов, чтобы перезарядить оружие. Майор кричал своим, чтобы стреляли, только мушкеты звучали хлипко, пули уходили в сторону, а пехотинцы не спешили лезть на узкую тропинку.
Зная, какое значение для солдат имеет личный пример офицера, Дюлон решил рискнуть. Может быть, ему повезет и пуля пройдет мимо, а он сумеет добраться до редута.
– За мной! – крикнул он, вытаскивая саблю и бросаясь вперед. – За Францию! За императора!
– Прекратить огонь! – скомандовал Шарп.
Никто не последовал за Дюлоном. Никто. Он остался один на склоне. Шарп оценил смелость врага и в знак признания шагнул вперед и отсалютовал ему саблей.
Дюлон, увидев, что его приветствует враг, остановился и оглянулся. Потом снова повернулся к Шарпу, поднял саблю в ответном салюте и бросил ее в ножны. Его люди отказались идти за ним и умирать за императора. Он кивнул Шарпу и побрел вниз, а через двадцать минут с холма ушли все французы. Солдатам Виченте, занявшим позицию на открытой террасе башни, так и не довелось пострелять. Тем не менее двое из них погибли от взрыва снаряда. Ранение получил и Гейтакер, которому осколком разрезало правое бедро. К счастью, кость оказалась не задета. Что гаубица вела огонь во время атаки, Шарп понял только тогда, когда она умолкла. Он огляделся. Солнце поднялось довольно высоко, и долины уже грелись под его лучами, а сержант Харпер, винтовка которого раскалилась от стрельбы, даже успел приготовить первый утренний чай.

Глава седьмая

Около полудня на холм вскарабкался французский солдат с белым флагом перемирия, привязанным к стволу мушкета. Солдата сопровождали два офицера, один – в синей форме французской пехоты, другой, подполковник Кристофер, в красном британском мундире с черным кантом и обшлагами.
Шарп и Виченте вышли навстречу офицерам, которые, оставив угрюмого солдата с белым флагом на склоне, направились к башне. Едва увидев француза, Виченте поразился сходству между ним и Шарпом: оба высокие, темноволосые и даже отмеченные шрамом. Потрепанный синий мундир украшали погоны с зеленой бахромой, указывавшие на принадлежность офицера к легкой инфантерии. Плюмаж из красных и белых перьев над белой металлической бляхой с изображением орла и числом «31» выглядел довольно новым и свежим на фоне замусоленного кивера.
– Первым убьем лягушатника, – пробормотал Шарп. – Опасный ублюдок. А потом возьмемся за предателя. Порежем на рагу.
– Что вы такое говорите! – ужаснулся португалец. – Над ними белый флаг!
Они остановились в нескольких шагах от подполковника, который вытащил изо рта зубочистку и приветливо кивнул Шарпу.
– Как дела, лейтенант? – спросил Кристофер и тут же поднял руку. – Подождите… секунду… – Он открыл трутницу, высек искру и стал прикуривать сигару. Раскурив ее должным образом, захлопнул крышку и улыбнулся. – Со мной майор Дюлон. По-английски ни слова не понимает, но почему-то захотел посмотреть на вас.
Шарп взглянул на француза, сразу признал в нем офицера, столь доблестно пытавшегося вести своих людей в атаку, и почувствовал жалость к человеку, вынужденному сопровождать предателя и вора.
– Где моя труба? – спросил он у Кристофера.
– Там, внизу. – Подполковник небрежно махнул рукой. – Можете взять, когда захотите. – Он затянулся и обвел взглядом склон, на котором лежали тела убитых. – Бригадир Виллар немного переусердствовал, не правда ли? Хотите сигару?
– Нет.
– Как хотите. – Кристофер выпустил струйку дыма. – Хорошо поработали, Шарп. Молодцом. Горжусь вами. Эти ребята, – он кивнул в сторону Дюлона, – не привыкли проигрывать. Показали чертовым лягушатникам, как умеют драться англичане, а?
– А еще ирландцы, – сказал Шарп. – И шотландцы. И валлийцы. И португальцы.
– Какой вы благородный, всех помните. Но теперь дело кончено, лейтенант. Пора собирать вещички и уходить. Лягушатники предлагают вам все воинские почести. Уйдете с оружием и под развернутым флагом. Без обид. Они, конечно, не очень довольны, но мне удалось их убедить.
Шарп снова взглянул на француза, который стоял с каменным выражением лица в паре шагов от подполковника, словно показывая, что не имеет никакого отношения к миссии предателя. Он повернулся к Кристоферу:
– Вы что, за дурака меня принимаете?
Подполковник оставил реплику без комментария.
– Не думаю, что вы успеете вернуться в Лиссабон. Крэдок уйдет через день-два, а с ним и вся армия. Они вернутся домой, лейтенант. В Англию. Так что для вас лучший вариант – подождать в Порто. Французы согласились репатриировать всех британских граждан, и корабль уйдет через неделю-другую. И вас прихватит.
– А вы тоже возвращаетесь?
– Очень возможно. Спасибо, что спросили. Не сочтите за нескромность, но, думаю, я вернусь на родину героем. Человеком, принесшим мир Португалии! За такое могут и в рыцари произвести, согласны? Мне, конечно, все равно, а вот Кейт была бы не против стать леди Кристофер.
– Не будь ты под белым флагом, я бы прямо здесь, на месте, выпустил тебе кишки, – сказал Шарп. – Знаю, чем ты занимаешься. Обедаешь с французскими генералами? Приводишь их сюда, чтобы они тут нас перехлопали? Ты предатель, Кристофер. Мерзкий, гнусный предатель, и ничего больше. – Тон Шарпа, очевидно, подсказал французу, о чем речь, потому что по губам майора скользнула улыбка.
– Ох, господи. – Кристофер скривился, словно от боли. – Ох, господи. – Несколько секунд он смотрел на лежащий неподалеку труп француза, потом покачал головой. – Я оставлю без внимания вашу наглость, лейтенант. Полагаю, без моего бывшего слуги здесь не обошлось? Да, у Луиша талант по-своему интерпретировать события и обстоятельства. – Подполковник затянулся, выдохнул и проводил взглядом подхваченный ветерком дым. – Меня направило сюда правительство его величества с целью определить, стоит ли нам воевать за Португалию, стоит ли проливать за нее английскую кровь. Я пришел к выводу – вы, скорее всего, с ним не согласитесь, – что она того не стоит. Теперь мне предстоит выполнить вторую часть поручения, то есть договориться с французами об урегулировании ситуации. Заметьте, речь идет не о капитуляции, а об урегулировании. Мы выведем наши войска, они выведут свои, хотя ради проформы им будет позволено пройти парадом и силами одной дивизии по улицам Лиссабона. А потом –bonsoir, adieu, au revoir . К концу июля на португальской земле не останется ни одного чужестранного солдата. Это большой успех, лейтенант, большое достижение, ради которого стоило обедать с французскими генералами, французскими маршалами и французскими чиновниками. – Кристофер сделал паузу, может быть ожидая какой-то реакции, но Шарп молчал, сохраняя скептическое выражение, и он вздохнул. – Такова правда, лейтенант, и, как бы ни трудно было вам поверить в нее, не забывайте, что есть многое…
– Знаю, – перебил его Шарп. – Слышал про мудрецов, которым чего-то там не снилось, только какого черта вы здесь делали? – В его голосе проступили сердитые нотки. – Почему надевали французскую форму? Луиш все рассказал.
– Подумайте сами, не могу ведь я носить красный мундир в тылу у французов! А цивильная одежда в наши дни особого уважения не заслуживает. Да, приходилось носить и французскую форму. Это, лейтенант,ruse de guerre .
– Мне наплевать, что это такое! – рявкнул Шарп. – Эти ублюдки лезли сюда, чтобы убить нас, а привели их вы!
– Ах, лейтенант, лейтенант, – грустно вздохнул подполковник. – Нам потребовалось тихое местечко, чтобы спокойно все согласовать и подписать. Чтобы никто не мешал. Чтобы толпа не давила. Я предложил Квинту. Признаю, не подумал, чем это вам может грозить. Моя вина. Извините. – Он даже изобразил подобие поклона. – Французы пришли, сочли ваше присутствие здесь западней и вопреки моему совету решили вас атаковать. Еще раз простите. Но теперь все кончено, Шарп. Все позади. Вам позволено уйти. С оружием. С почетом. И вы сами пройдете с гордо поднятой головой. Так что примите мои самые искренние поздравления. Разумеется, я сделаю все, чтобы ваш полковник узнал о ваших подвигах. – Он подождал ответа, а когда такового не последовало, усмехнулся. – И конечно, для меня будет честью вернуть вам подзорную трубу. Поверьте, просто забыл захватить ее с собой.
– Ничего ты не забыл, ублюдок! – прорычал Шарп.
– Не будьте таким грубияном, лейтенант, – укорил его Кристофер. – Постарайтесь понять, что дипломатия подразумевает и разведку, и хитрость, и обман. И не забудьте, что это я выговорил для вас свободу. Так что можете сойти с этого холма как триумфаторы.
Секунду или две Шарп смотрел в невинное лицо предателя.
– А если мы останемся здесь? Что тогда?
– Понятия не имею, – пожал плечами подполковник. – Но конечно, попытаюсь выяснить, действительно ли таково ваше желание. И все же, боюсь, французы сочтут такое поведение как враждебный жест. К сожалению, в этой стране многие противятся достижению мирного соглашения. Некоторых людей ввели в заблуждение, и они предпочитают драться и отвергают любые договоренности. Думаю, если вы настоите на своем и останетесь, нарушив таким образом достигнутые соглашения, французы привезут из Порто мортиры и убедят вас уйти уже иными средствами. – Подполковник затянулся и вдруг вздрогнул – опустившийся на склон ворон принялся выклевывать убитому глаза. – Майор Дюлон хотел бы собрать своих. – Он ткнул сигарой в ближайший труп.
– У него есть один час, – сказал Шарп. – Может привести сюда десять человек, безоружных. И скажите, что здесь будут и мои люди. Тоже безоружные.
Кристофер нахмурился:
– А вашим людям что делать на склоне?
– Нам нужно похоронить своих, а наверху только камень.
Подполковник задумчиво затянулся, потом негромко сказал:
– Было бы лучше, лейтенант, если бы вы ушли с холма прямо сейчас.
– Я подумаю.
– Вы подумаете? – раздраженно повторил Кристофер. – И долго, позвольте осведомиться, собираетесь думать?
– Сколько понадобится, – отрезал Шарп. – Решать второпях не по мне.
– Так вот, лейтенант, у вас есть ровно один час.
Кристофер сказал что-то Дюлону. Тот кивнул Шарпу. Шарп кивнул в ответ. Потом подполковник бросил недокуренную сигару, повернулся и зашагал вниз по склону.

* * *

– Он врет, – сказал Шарп.
– Откуда вы знаете? – Виченте, похоже, не разделял его уверенности.
– Я вам скажу откуда. Этот ублюдок не отдал мне никакого приказа. В армии не предлагают, а приказывают. Сделай то, сделай это. А он не приказывал. Раньше приказывал, сегодня – нет.
Виченте перевел аргумент Шарпа сержанту Мачедо, которого, как и Харпера, пригласили для совета. Оба сержанта выглядели обеспокоенными, но молчали.
– И почему, по-вашему, он не приказал вам уйти отсюда?
– Потому что хочет, чтобы я сам принял такое решение. Потому что ничего хорошего нас там, внизу, не ждет. Потому что он врет.
– Это только ваше предположение, – твердо, как адвокат, сказал Виченте. – А наверняка вы и сами не знаете.
– Наверняка здесь никто ничего не знает, – проворчал Шарп.
Виченте повернулся к востоку:
– У Амаранте уже не стреляют. Может, они и впрямь договорились о мире.
– Договорились о мире? – усмехнулся Шарп. – А зачем им мир? Зачем французы вообще сюда явились?
– Чтобы заставить нас отказаться от торговли с Британией.
– Так с какой стати уходить теперь? Торговля снова возобновится. Уходить, не доведя дело до конца, такое не в их характере. К тому же французы не сдаются так быстро.
Виченте ненадолго задумался.
– Может, они не хотят продолжать, опасаясь больших потерь. Война идет тяжело, врагов много, снабжение затрудняется. Может, они поняли наконец, что победы не достичь, и решили удовольствоваться какими-то уступками.
– Мы имеем дело с лягушатниками, – возразил Шарп. – А лягушатники малым довольствоваться не привыкли. И еще одно. Кристофер не показал мне никакой бумаги. Никакого подписанного и скрепленного печатью договора. Ничего.
Виченте кивнул, признавая силу аргумента:
– Если хотите, я спущусь и попрошу показать бумагу.
– Никакой бумаги нет, – сказал Шарп, – и с холма никто не спустится.
Виченте помолчал.
– Это приказ, сеньор?
– Да, приказ. Мы остаемся здесь.
– Что ж, значит, остаемся.
Виченте похлопал по плечу Мачедо, и они повернулись и отправились к своим, чтобы сообщить о принятом решении.
Харпер сел рядом с Шарпом:
– Ну что, теперь вы уверены?
– Ни черта я ни в чем не уверен, – признался Шарп, – но думаю, он врет. Даже не спросил, какие у нас потери. Будь он на нашей стороне, обязательно бы спросил, так ведь?
Харпер пожал плечами – ответа на этот вопрос он не знал.
– И что, по-вашему, будет, если мы спустимся?
– Что будет? Они возьмут нас в плен. И отправят в свою чертову Францию.
– Или отошлют домой?
– Если война закончится, то да, отошлют домой. Но если бы война закончилась, нам бы об этом кто-нибудь сообщил. Какой-нибудь португальский чиновник. Только не Кристофер. И если война закончилась, с какой стати давать нам час на раздумье? Спешить ведь некуда. Ну, будем мы сидеть на этом треклятом холме целый год, кому от этого хуже?
Шарп приподнялся и посмотрел вниз, туда, где французские пехотинцы заканчивали собирать тела убитых. Пехотинцев привел майор Дюлон. Он же принес две лопаты, чтобы осажденные могли похоронить своих: двух португальцев, убитых снарядом во время утренней атаки, и стрелка Донелли, лежавшего на вершине с того самого времени, когда они выбили оттуда французов.
Выкопать две могилы для своих Виченте поручил сержанту Мачедо и трем солдатам. Вторую лопату Шарп протянул Уильямсону:
– Отроешь могилу, и на этом твое наказание закончено. – Со времени стычки в лесу Шарп постоянно давал Уильямсону те или иные поручения, не оставляя смутьяну времени и сил на пакости, но теперь решил поставить точку. – А винтовку оставь здесь – она тебе не нужна.
Уильямсон взял лопату, бросил на землю винтовку и сопровождаемый Харрисом и Доддом направился вниз по склону, туда, где камней было меньше. Когда могила была готова, Харпер и Слэттери перенесли убитого и опустили в яму. Потом сержант прочитал короткую молитву, Слэттери склонил голову, а Уильямсон снова взялся за лопату. Додд и Харрис смотрели на французов, которые уносили своих убитых.
Харпер тоже наблюдал за французами:
– А что будет, сэр, если они доставят сюда мортиру?
– Тогда нам крышка, – сказал Шарп. – Да только, прежде чем ее доставят, много чего еще может случиться.
– Чего?
– Всего, – раздраженно бросил он. Откуда ему знать, что будет дальше и как все повернется. Подполковник мог убедить кого угодно, и только присущее Шарпу врожденное упрямство не позволило принять его предложение. Это да еще поведение майора Дюлона. – Может, я и ошибаюсь, Пэт. Все дело в том, что мне здесь нравится.
– Вам здесь нравится? – удивился сержант.
– Нравится, что мы отдельно, сами по себе. Не люблю армию. Я не против капитана Хогана, но остальных терпеть не могу. Мне лучше, когда надо мной никто не стоит. Здесь надо мной никто не стоит. Так что мы остаемся.
– Да, – согласился Харпер. – Наверное, вы правы.
– Ты действительно со мной согласен? – удивился Шарп.
– Конечно. Только имейте в виду, сэр, моя мама никогда не считала меня шибко умным.
Шарп расхохотался:
– Ладно, Пэт, иди да почисти винтовку.
Купер нагрел воды, и кое-кто из стрелков прополаскивал ею дуло винтовки. После каждого выстрела в стволе остается осадок из спекшегося пороха. Со временем нагар забивает ствол, и винтовку можно выбрасывать. Но горячая вода растворяет осадок. Некоторые, правда, верили в другие средства. Например, в мочу. Хэгмэн, ополоснув ствол горячей водой, прочистил его шомполом.
– Хотите, почищу вашу, сэр? – предложил он Шарпу.
– Это подождет, Дэн. – Лейтенант огляделся и увидел, что сержант Мачедо и его люди уже вернулись. А где его могильщики? Спустившись к северному редуту, Шарп увидел, что Харрис и Додд утаптывают землю на могиле Донелли, а Уильямсон стоит рядом, опершись на лопату. – Вы что, еще не закончили? Поторопитесь!
– Уже идем, сэр! – отозвался Харрис и, подобрав с земли мундир, вместе с Доддом зашагал к вершине.
Уильямсон взял лопату и вроде бы собрался последовать за ними, но вдруг повернулся и помчался вниз по склону.
– Господи! – Подбежавший Харпер вскинул винтовку.
Шарп остановил его. Не потому, что хотел спасти Уильямсону жизнь, а потому, что французы даже один-единственный выстрел могли счесть нарушением правил перемирия, и тогда гаубица вполне могла бы накрыть находящихся на открытом склоне Харриса и Додда.
– Вот же дрянь! – пробормотал Хэгмэн.
Уильямсон мчался так, словно ожидал выстрела в спину и хотел перегнать пулю. Шарп стиснул зубы. Уильямсон ему никогда не нравился, но в любом случае, когда дезертирует солдат, виноват всегда офицер. Офицера, конечно, наказывать не станут, а солдата, если поймают, расстреляют, тем не менее Шарпу от этого было не легче. В том, что так случилось, виноват только он сам.
Харпер, заметив состояние командира, но неверно истолковав причину, попытался его ободрить:
– Нам же без него лучше, сэр.
Додд и Харрис, ошеломленные случившимся, переглянулись, и Харрис даже повернулся, словно вознамерившись броситься вдогонку, когда Шарп окликнул его.
– Не надо было доверять Уильямсону эту работу, – с горечью пробормотал он.
– Почему, сэр? Вы ведь не знали, что он сбежит.
– Не люблю терять людей.
– Но вы ж не виноваты! – запротестовал Харпер.
– А кто виноват? – сердито бросил Шарп. Уильямсон уже добежал до французских позиций, и лейтенанту оставалось утешаться лишь тем, что он не смог унести с собой винтовку. – Нам всем надо укрыться. Эта чертова пушка долго молчать не будет.
Гаубица открыла огонь за десять минут до истечения срока перемирия, но, поскольку ни у кого на холме часов не было, эта французская хитрость осталась незамеченной. Снаряд ударился о булыжник под нижним редутом, срикошетил вверх и там взорвался свистящими осколками, один из которых врезался в приклад винтовки Додда, а остальные простучали по камням.
Все еще коря себя за побег Уильямсона, Шарп наблюдал за главной дорогой в дальней долине. Над дорогой расстилалась пыль, и, присмотревшись, лейтенант разглядел движущихся с северо-запада, со стороны Порто, всадников. Везут мортиру? Если так, то пора подумать об отступлении. Возможно, им удастся прорвать кордон на западе и уйти в горы, где преследование осложнит каменистая местность? Но в любом случае без потерь такой маневр не обойдется. А если попытаться уйти ночью? Но до ночи еще надо продержаться. Развернув подзорную трубу и проклиная Кристофера, он долго всматривался в даль, пока не убедил себя, что никакой повозки, на которой могли бы везти мортиру, на дороге нет. Впрочем, расстояние было слишком большое, и сомнения оставались.
– Мистер Шарп? – окликнул его Дэн Хэгмэн. – Может, мне попробовать?
Первым желанием лейтенанта было посоветовать старому браконьеру не тратить его время попусту, потом он обратил внимание на странную тишину вокруг. Побег Уильямсона стал для всех неприятной неожиданностью, и теперь стрелки – по крайней мере большинство из них – опасались, как бы лейтенант в приступе ярости не наказал всех за предательство одного. Некоторые, меньшинство, возможно, и хотели бы последовать примеру Уильямсона, но чувствовали, что пятно измены замарало всех. Они служили вместе, были друзьями и товарищами, вместе переносили тяготы армейской жизни и разделяли успехи, и вот теперь один из них предал остальных. Хэгмэн предлагал стереть пятно бесчестья, и Шарп, подумав, кивнул.
– Давай, Дэн. Иди. Но только ты один. Пойдет только Хэгмэн! – крикнул он, понимая, что остальные с удовольствием составили бы ему компанию, да вот расстояние было слишком большое, и, пожалуй, только Хэгмэн мог рассчитывать на успех.
Шарп снова посмотрел на далекое облачко пыли, но всадники свернули к Вилья-Реал-де-Жедеш, и он так и не смог понять, сопровождают они какое-либо орудие или нет, а потому направил трубу на артиллерийскую позицию и увидел, что пушкари загоняют в дуло новый снаряд.
– Всем укрыться!
На открытом склоне остался один Хэгмэн. Заряжая винтовку, он сначала засыпал в ствол пороху из рога. Вообще-то, Хэгмэн пользовался патроном, в котором пуля и порох были для удобства завернуты в вощеную бумагу, однако для выстрела с семисот ярдов у него имелся особый, высококачественный порох в рожке. Отправив в ствол заряд чуть больше того, что содержался в обычном патроне, Хэгмэн отложил винтовку и достал пригоршню пуль, что лежали вперемешку с чайными листьями на дне патронной сумки. Когда очередной снаряд, описав дугу, разорвался на крутом западном склоне и осколки пробарабанили по камням, он даже не поднял головы, хотя от взрыва и заложило уши. Высыпав пули на ладонь, стрелок покатал их по очереди средним пальцем и, обнаружив самую круглую, отправил остальные в сумку и снова потянулся за винтовкой. В прикладе штуцера имелось углубление, закрытое бронзовой пластинкой. Углубление состояло из двух отделений: в большем хранились принадлежности для чистки оружия, а в меньшем – смазанные свиным жиром кусочки кожи. Хэгмэн взял один лоскуток, поставил на место пластину и тут заметил, что за ним пристально наблюдает Виченте. Стрелок подмигнул:
– Медленно, сэр, да?
Завернув пулю в кожу, он опустил ее в ствол таким образом, чтобы при выстреле лоскуток задерживал газы и концентрировал силу пороха, и стал забивать шомполом. Работа эта не из легких, и Хэгмэн благодарно кивнул Шарпу, когда тот взялся помочь. Лейтенант упер шомпол в камень и толкал штуцер до тех пор, пока не почувствовал, что пуля легла на порох. Он вытащил шомпол, поставил его на место и вернул винтовку Хэгмэну, который насыпал пороху на полку, разровнял его почерневшим пальцем и снова улыбнулся Виченте.
– Она как женщина, верно, сэр? – Стрелок похлопал по прикладу. – Заботься о ней, и она позаботится о тебе.
– Заметили, сэр? Он доверил мистеру Шарпу забить пулю, – с невинным видом прокомментировал Харпер.
Португалец рассмеялся, а Шарп вдруг вспомнил про всадников и, схватив подзорную трубу, навел ее на дорогу, ведущую к деревне, но увидел только оседающую пыль. Всадники скрылись за деревьями. Доставили они мортиру или нет? Оставалось только гадать. Он выругался. Ладно, скоро все само выяснится.
Хэгмэн лег на спину, ногами к противнику. Прислонился затылком к скале. Скрестил ноги. Опустил дуло винтовки на сапоги. Штуцер был меньше четырех футов длиной, и Хэгмэну пришлось скорчиться, чтобы упереть приклад в плечо, но в конце концов он устроился. Со стороны поза выглядела неуклюжей, но многие стрелки отдавали ей предпочтение, потому что она позволяла придать винтовке фиксированное положение.
– Ветер, сэр?
– Слева, Дэн. Очень слабый.
– Очень слабый, – негромко проворчал Хэгмэн, оттягивая кремень.
Изогнутый наподобие лебединой шеи спусковой крючок скрипнул, сжимая пружину, потом щелкнул. Хэгмэн поднял прицел, совместил отметку на нем с прорезью на мушке. Голову ему при этом пришлось неуклюже наклонить. Стрелок вдохнул-выдохнул и замер. Все остальные застыли в ожидании.
Хэгмэн еще немного подладился, сдвинул ствол чуть влево, слегка опустил приклад. Стрелять было трудно, но не столько из-за расстояния, сколько из-за положения. Никто не двигался. Шарп наблюдал через трубу за артиллеристами. Пушкарь как раз взял в руки пальник, и лейтенант знал, что должен отправить всех в укрытие и, может быть, помешать тем самым снайперу, однако в этот момент Хэгмэн спустил курок. Громкий треск спугнул птиц, дым змейками растекся между камнями, и лейтенант увидел, как пушкарь пошатнулся, выронил пальник, схватился за правый бок и упал.
– В правый бок, Дэн, – прокомментировал Шарп, зная, что Хэгмэн из-за дыма оценить свой выстрел не может. – Ты его уложил. Всем укрыться! Всем! Живо!
Другой пушкарь схватил пальник и подскочил к гаубице. Все спрятались за камни и вздрогнули, когда снаряд взорвался, ударившись о выступ скалы. Шарп хлопнул Хэгмэна по спине:
– Невероятно, Дэн!
– Вообще-то, сэр, я целился в грудь.
– Ты испортил ему праздник, Дэн.
Поздравить снайпера подходили и другие. «Старик», как его называли иногда, оправился от раны и снова доказал, что у него самая крепкая рука и самый верный глаз. А еще он продемонстрировал всем, на что способен настоящий стрелок, и они гордились собой. Выстрел Хэгмэна отчасти компенсировал предательство Уильямсона. Они снова стали элитой.
– Попробовать еще разок, сэр? – спросил Хэгмэн.
– Почему бы и нет?
Если французы доставили сюда мортиру, то пусть, по крайней мере, орудийная прислуга знает, что и их положение не безопасно.
Хэгмэн снова взялся за штуцер, но еще не успел завернуть пулю в лоскуток кожи, как артиллеристы поставили хобот лафета на передок и орудие оттащили к деревьям. Отлично, подумал Шарп и тут же испугался. Что, если гаубицу убрали только для того, чтобы поставить на ее место мортиру? Он ждал. Мортира так и не появилась. А вот охранявшие пушки пехотинцы тоже исчезли. Драгуны еще патрулировали западные и восточные подступы, но примерно через полчаса и они повернули и ускакали в деревню.
– Что происходит? – спросил Виченте.
– Бог его знает.
И тут вдруг Шарп увидел все французское войско – пехоту, кавалерию и пушку – на дороге, ведущей из Вилья-Реал-де-Жедеш. Похоже, они возвращались в Порто. Некоторое время он следил за ними с замиранием сердца, не смея верить собственным глазам.
– Должно быть, какой-то трюк. – Он протянул подзорную трубу Виченте. – Посмотрите сами.
– Может, это и есть мир? – предположил португалец, глядя вслед отступающему врагу. – Может, война и впрямь закончилась? А иначе зачем им уходить?
– Они уходят, и это главное. – Шарп забрал трубу, приник к окуляру и увидел повозку с ранеными. – Господи Исусе, они и впрямь уходят!
Но почему? Из-за того, что наступил мир? Может быть, те всадники, которых он видел, привезли не мортиру, а какое-то важное сообщение? Например, приказ об отступлении? Или это трюк? Они рассчитывают, что он спустится с холма и не успеет вернуться, когда налетит кавалерия? Что происходит? Кто подскажет? Ничего не понять. Полный конфуз.
– Я спущусь. Купер, Харрис, Перкинс, Кресэйкр и Симс – со мной. – Последние двое были приятелями Уильямсона, и Шарп хотел показать, что по-прежнему доверяет им. – Остальные ждут здесь.
– Я бы тоже хотел пойти с вами, – сказал Виченте и, увидев, что Шарп собирается отказать, торопливо объяснил: – Деревня, сеньор. Мне нужно посмотреть, что в деревне. Что с людьми.
Виченте, как и Шарп, взял пять солдат. За старших на холме остались сержанты Харпер и Мачедо.
Спустившись со склона, обе группы осторожно миновали выжженный участок и подошли к артиллерийской площадке. Шарп поглядывал по сторонам, ожидая, что в любой момент из-за деревьев откроют огонь укрывшиеся в засаде французы. Никто, однако, не стрелял. Пройдя по тропинке, они оказались у Квинты, выглядевшей совершенно мирно с затворенными от солнца голубыми ставнями и, похоже, ничуть не пострадавшей за последние часы. Кошка, умывавшаяся на теплых камешках под аркой, прервала свое занятие, чтобы наградить солдат высокомерным взглядом. Шарп попробовал открыть дверь в кухню, но она была заперта. Он справился с соблазном снести ее с петель и повел свой небольшой отряд к передней двери. Но и та оказалась закрытой. Двор пустовал. Шарп отошел от особняка, настороженно следя за ставнями, однако они так и не распахнулись. Большой дом как будто дремал, наслаждаясь теплым денечком.
– Думаю, сэр, там пусто, – сказал Харрис, нервно сжимая винтовку.
– Пожалуй, ты прав, – согласился Шарп и, повернувшись, зашагал к дороге.
Под ногами похрустывал гравий, и он сошел на обочину. Остальные последовали его примеру. Было жарко, душно, и даже птицы не подавали голоса.
А потом Шарп почуял ее. И сразу вспомнил Индию и даже представил на мгновение, что вернулся в эту загадочную страну, потому что именно там ему чаще всего доводилось чувствовать этот запах. Густой, насыщенный, приторно-сладковатый. От этого запаха ему всегда становилось не по себе, изнутри поднималась тошнота, слюна делалась кисловатой. Потом все прошло, но на глаза ему попался Перкинс, которому было совсем худо.
– Дыши глубже. И держись. Будет еще хуже.
Виченте, нервничавший, похоже, не меньше Перкинса, взглянул на него.
– Это… – начал он, но не смог договорить. – Это…
– Да.
Это была смерть.
Деревня Вилья-Реал-де-Жедеш никогда ничем не отличалась. В ее церковь не стремились паломники из дальних мест. Святого Жозефа здесь почитали, хотя его влияние не распространялось дальше виноградников. И все же, при всей ее незначительности, деревушка была не самая плохая. Работу давали виноградники Сэвиджа, земля – хороший урожай, и даже возле самого бедного дома всегда зеленел небольшой огородик. Некоторые жители держали корову, многие птицу, а кое-кто откармливал поросят, хотя сейчас никакого скота не осталось. Власть в дела деревни практически не вмешивалась. Самым влиятельным человеком в Вилья-Реал-де-Жедеш считался, если не брать в расчет англичан в Квинте, отец Жозеф. Священник бывал порой вспыльчивым и раздражительным, но он также учил деревенских детей грамоте. И никогда не был жестоким и чересчур суровым.
И вот теперь он был мертв. Его неузнаваемое тело лежало на пепелище церкви вместе с другими телами, обуглившимися и съежившимися от огня, среди обгоревших и рухнувших стропил. На улице валялся дохлый пес с засохшей на морде кровью – над раной в боку роились с жужжанием мухи. Тот же звук доносился из обеих таверн, и Шарп, открыв дверь ударом приклада, содрогнулся при виде открывшейся ему картины. На единственном целом столе лежала обнаженная девушка, в которой лейтенант узнал ту самую Марию, что нравилась Харперу. К столу ее прикололи воткнутыми в руки ножами, а жужжащие насекомые кружились и ползали по окровавленным грудям и животу. Винную бочку раскололи, все горшки, миски и кружки разбили, мебель переломали. Шарп закинул винтовку за спину и вырвал ножи из бледных ладоней Марии. Перкинс остановился у двери, в глазах его застыл ужас.
– Не стой колом, – бросил Шарп. – Найди одеяло… что-нибудь… и накрой ее.
– Есть, сэр.
Шарп вышел на улицу. У двери замер Виченте. В глазах португальца блестели слезы. Трупы были в половине домов, кровь во всех, и ни одного живого на всю деревню. Те, кто выжил, бежали из Вилья-Реал-де-Жедеш в страхе перед жестокостью завоевателей.
– Нужно было остаться здесь, – зло обронил Виченте.
– И умереть вместе с ними?
– Их никто не защитил! За них никто не вступился!
– У них был Лопес, – возразил Шарп, – да только он не умел драться так, как надо, а если бы умел, то здесь не остался бы. И мы бы тоже не помогли. Только убитых было бы больше.
– И все равно нужно было остаться здесь, – стоял на своем португалец.
Шарп отвернулся:
– Купер? Симс? – Стрелки подняли винтовки. Купер выстрелил первым. Шарп досчитал до десяти – Симс спустил курок вторым. Лейтенант еще раз досчитал до десяти и сам выстрелил в воздух. Это был сигнал Харперу – вести в деревню остальных. Он посмотрел на Виченте. – Надо найти лопаты.
– Лопаты?
– Да. Мы их похороним.
Кладбище находилось к северу от деревни и представляло собой огороженный участок с будкой у входа, в которой нашлось несколько лопат. Шарп раздал их своим людям:
– Копайте так, чтобы звери не добрались, но не слишком глубоко.
– Почему не глубоко? – взвился Виченте, считавший мелкие могилы оскорблением для мертвых.
– Потому что местные, когда вернутся, все равно их раскопают, чтобы найти родственников.
Обнаружив в одном сарае большой кусок мешковины, Шарп расстелил ее на земле и стал вытаскивать из-под обломков и пепла обгоревшие тела. У отца Жозефа, лежавшего под большим распятием, оторвалась левая рука, но Симс, увидев, что случилось, пришел на помощь, и они вдвоем перекатили почерневший, сморщенный труп на мешковину.
– Я оттащу, сэр, – сказал Симс.
– В одиночку не справишься.
Симс смущенно почесал голову.
– Я не сбегу, сэр, – пробормотал он и отступил на полшага, словно боясь, что лейтенант его отчихвостит.
Шарп посмотрел на парня – вор, пьяница, стрелок – и улыбнулся:
– Спасибо, Симс. Скажи Пэту Харперу, чтоб дал тебе святой воды.
– Святой воды?
– Бренди. Он у него во второй фляге. Той самой, про которую, как он думает, я не знаю.
Позднее, когда спустившиеся с холма помогали хоронить убитых, Шарп вернулся к церкви, где его нашел Харпер.
– Пикеты выставлены, сэр.
– Хорошо.
– И Симс говорит, что я должен дать ему бренди.
– Надеюсь, ты дал.
– Дал, конечно, сэр. Мистер Виченте, сэр, хочет прочитать молитву.
– Надеюсь, Бог его услышит.
– А вы там будете, сэр?
– Нет, Пэт.
– Я так и думал. – Ирландец зашел на пепелище и огляделся. Там, где стоял алтарь, в воздухе еще вился дымок. Сержант наклонился и вытащил из-под головешек покореженное черное распятие около четырех дюймов в высоту. Он положил его на левую ладонь и перекрестился. – Мистер Виченте недоволен, сэр.
– Знаю.
– Твердит, что надо было защищать деревню. Я сказал ему, сэр, мол, убив пса, кролика не поймаешь.
Шарп тупо смотрел в дым:
– Может, лучше б было остаться.
– Ну вот, сэр, теперь вы говорите как ирландец. Поверьте, сэр, уж мы-то знаем. Сами сколько раз пробовали драться за проигранное дело. И что? Кто дрался, все в земле лежат. И вот что еще, сэр. Коли увидите, что у Гейтакера на винтовке скоба болтается, сильно парня не ругайте – шурупы сточились.
Шарп улыбнулся, разгадав попытку сержанта увести его в сторону.
– Я знаю, Пэт, что мы поступили правильно. Жаль только, что лейтенант Виченте этого не понимает.
– Так он же законник, сэр, а у них все не по-людски. А еще он молод. Ради кружки молока и корову продаст.
– Мы все сделали правильно, но что делать дальше, Пэт?
Харпер попытался выпрямить распятие.
– Однажды я заблудился. Кроха был, годков семь или восемь. В общем, не больше Перкинса. Возле деревни стояли солдаты, ваши, красномундирники. Не знаю, что они там делали, да только я от них удрал. Они за мной и не гнались, но я убежал. Убежал, потому что, когда появляются красномундирные черти, остается только одно – бежать. В общем, я бежал и бежал, пока уже и сам не знал, куда забежал.
– И что ж ты сделал?
– Пошел по ручью и пришел к двум домишкам, и в одном жила моя тетя. Она меня и отвела домой.
Шарп рассмеялся и, хотя рассказ был вовсе и не смешной, не смог остановиться.
– Тетя Майра. Упокой, Господь, ее душу.
Сержант опустил распятие в карман.
– Хорошо бы, Пэт, она была тут с нами. Но мы не заблудились.
– Нет?
– Пойдем на юг. Найдем лодку. Переправимся через реку. И пойдем еще дальше на юг.
– А если армия ушла из Лиссабона?
– Пойдем к Гибралтару, – сказал Шарп, зная, что до этого дело не дойдет. Если наступил мир, значит какой-нибудь чиновник отошлет их в ближайший порт. А если продолжается война, то он найдет с кем драться. – Выступим вечером, Пэт.
– Так вы думаете, что мы еще на войне?
– На войне, Пэт, – сказал Шарп, оглядывая пепелище и думая о Кристофере. – На войне.
Виченте стоял у свежих могил. Услышав, что Шарп собирается выступать вечером и идти всю ночь, португалец кивнул, но заговорил только после того, как они вышли за кладбищенские ворота.
– Я отправлюсь в Порто.
– Поверили в мирный договор?
– Нет. – Виченте пожал плечами. – Может быть. Не знаю. Но я знаю, что подполковник Кристофер и генерал Виллар должны быть в городе. Я не дрался с ними здесь, поэтому поищу там.
– То есть вы идете в Порто, чтобы умереть?
– Может быть. – В голосе лейтенанта зазвучали торжественные нотки. – Но человек не может прятаться от зла.
– Не может. Но если уж драться, то драться с умом.
– Драться я еще только учусь, а как убивать, уже знаю.
Рецепт для самоубийцы, подумал Шарп, однако спорить не стал.
– У меня план вот какой, – сказал он. – Вернуться тем же путем, каким мы пришли сюда. Найти дорогу будет нетрудно. А когда попадем в Барка-д’Авинташ, поищем лодку. Должно ведь у них что-нибудь быть.
– Думаю, есть.
– Ну так давайте пойдем вместе, пока нам по пути. А там разделимся. До Порто будет уже недалеко.
Виченте согласился, и из деревни вышли вместе, чему Шарп был только рад, потому что ночь выдалась темная, и без португальца, который хорошо знал местность, он вполне мог бы сбиться с пути. Тем не менее шли медленно, неуверенно и в конце концов остановились и устроили привал, возобновив путь только с рассветом, когда по восточному краю горизонта пролегла бледная полоска.
Приняв решение возвращаться к Барка-д’Авинташ, Шарп так и не избавился от сомнений. С одной стороны, деревня находилась в опасной близости от Порто и риск наткнуться на французов был достаточно высок, с другой – лучшего места для переправы он не знал. А если не найдется лодок, то всегда можно построить какой-нибудь плот из того, что под руку попадется. Виченте с его аргументами согласился, добавив, что русло Дору проходит по большей части по каменистому ущелью, где трудно даже просто приблизиться к берегу. Конечно, французы могли оставить в Барка-д’Авинташ небольшой гарнизон, но, убеждал себя Шарп, скорее всего, они удовлетворились уничтожением лодок.
Восход солнца застал их между поросшими лесом холмами. Остановились у реки, где и позавтракали черствым хлебом и копченым мясом, настолько жестким, что им вполне можно было подбивать сапоги. Шарп запретил разводить костер для чая, и это его решение встретили неодобрительным ворчанием. Забравшись на вершину ближайшей возвышенности, Шарп развернул трубу и тщательно осмотрел окрестности. Противника он не обнаружил. Как, впрочем, и вообще признаков жизни. Чуть дальше по течению виднелся сельский дом, примерно в миле к югу возвышалась колокольня, но людей видно не было.
– Думаете, там могут быть французы? – спросил присоединившийся к нему Виченте.
– Я всегда так думаю.
– А не думаете ли вы, что британцы ушли? Вернулись домой?
– Нет.
– Почему?
Шарп пожал плечами:
– Если бы мы хотели уйти, то ушли бы сразу же после отступления сэра Джона Мура.
Виченте посмотрел на юг:
– Я знаю, мы не смогли бы защитить деревню.
– Жаль.
– Просто они все мои соотечественники.
– Понимаю.
Шарп попытался представить французскую армию где-нибудь в долинах Йоркшира или на улицах Лондона. Горящие коттеджи, разграбленные пивные, кричащих женщин… Нет, это невозможно. В Англии такого ужаса быть не может. В Ирландии – да, всякое случается, о чем и Харпер рассказывал. Но не в Англии.
– Почему они так себя ведут? Почему так обходятся с людьми?
Шарп сложил трубу. Потер о землю мыском правого сапога. На следующий после подъема на холм день он поставил промокшие сапоги сушиться у костра, но слишком близко придвинул их к огню, и кожа потрескалась.
– На войне правил нет, – ответил Шарп, понимая, что Виченте такое объяснение не устроит.
– Правила есть, – возразил португалец.
Шарп пропустил сию реплику мимо ушей:
– Солдаты – не святые. По крайней мере большинство из них. Это мошенники, пьяницы, воры. Неудачники. Не добившись успеха ни в чем другом, они добровольно или по воле судьи записываются в армию. Потом им дают оружие и приказывают убивать. То, что наказывается дома повешением, в армии поощряется, и, если офицеры не держат их в узде, они начинают думать, что убивать позволительно всех. Эти парни, – он посмотрел вниз, где под пробковыми дубами отдыхали британские и португальские солдаты, – прекрасно знают, какая кара их ждет, если они переступят черту. Но что будет, если я отпущу поводок? Они растопчут эту страну, а потом сделают то же самое с Испанией и не остановятся, пока не перебьют всех. – Шарп замолчал, поймав себя на том, что несправедлив к своим людям. – Имейте в виду, они мне нравятся. Они не самые худшие, просто неудачники и чертовски хорошие солдаты. – Он нахмурился, смущенный собственными словами. – А лягушатники? У них нет выбора. Это называется воинской повинностью. Любого бедолагу, будь он булочником или кузнецом, могут призвать, надеть на него форму и отправить в другую страну. Им это не нравится, а поскольку у французов солдат не порют, то и удерживать их нечем.
– А вы кого-нибудь пороли?
– Я – нет. – Шарп подумал, не рассказать ли Виченте о том, как его самого высекли на раскаленном плацу в далекой Индии, но потом решил, что это будет звучать как хвастовство. – Я просто отвожу нарушителя подальше и поколачиваю. Так быстрее.
Виченте улыбнулся:
– Я бы так не смог.
– У вас свои средства. Я бы лучше под кнут стал, чем связался бы с законником. – Власть должна быть сильной и не стесняться эту силу демонстрировать. Может быть, подумал Шарп, Уильямсон и не сбежал бы, если бы отведал кулаков. А может, это ничего бы не изменило. – Далеко до реки?
– Часа три, не больше.
– Тогда пора трогаться.
– А французы? – занервничал Виченте.
– Здесь их нет, там тоже. – Шарп указал на юг. – Дыма не видно. Птицы не кружат – значит, и кота внизу нет. А французских драгун можно за милю учуять. У их коней от седел потертости, поэтому и несет от них, как от выгребной ямы.
Выступили через четверть часа. На траве еще лежала роса. Прошли через выглядевшую вымершей деревеньку – жители, вероятно, укрылись в лесу, увидев приближающуюся колонну. О недавнем присутствии людей свидетельствовало развешанное на просушку белье, только сами люди так и не появились, хотя сержант Мачедо и прокричал во все горло, что они свои. Кресэйкр, внимание которого привлекла лежащая на лавровом кусте приличная мужская рубашка с костяными пуговицами, отстал с тем расчетом, чтобы прихватить добычу, когда колонна пройдет вперед, но Шарп, разгадав его намерения, громко предупредил:
– За кражу – петля! А вешать тут есть на чем.
Кресэйкр сделал вид, что его это не касается, однако поспешил вернуться в строй.
Выйдя к Дору, остановились. Барка-д’Авинташ лежала западнее, и Шарп, зная, что люди устали, объявил привал. Бивак устроили в леску над рекой. Вокруг все как будто притихло. Далеко к югу в небо тянулся столб дыма, а над западным горизонтом висела дрожащая дымка, указывавшая на близость большого города. Виченте сказал, что до Барка-д’Авинташ осталось не больше часа пути, но Шарп решил продолжить марш только на следующее утро. Несколько человек стерли ноги и хромали. Раненный в бедро Гейтакер жаловался на боль. Один из португальцев разулся и шел последний час босиком, и Шарп уже подумывал последовать его примеру. Главную причину задержки он объяснил Виченте так:
– Если французы там, на рассвете проскользнуть мимо будет легче. А если их нет, у нас будет целый день на постройку плота.
– А как же мы? – спросил португалец.
– Вы по-прежнему хотите идти в Порто?
– Полк набран там. Люди волнуются. Все хотят знать, как их семьи.
– Тогда проводите нас до Барка-д’Авинташ, – предложил Шарп, – а потом идите домой. Только поосторожнее, и все будет в порядке.
Сам он верил в это слабо, да вот ничего другого сказать не мог.
А пока все отдыхали. В какой-то момент где-то далеко прогремел гром, но сверху не капало, и Шарп решил, что это не гром, а пушки. Неподалеку храпел Харпер. Некоторое время лейтенант смотрел на него, прикидывая, не исходят ли сомнительные звуки от ирландца, однако гром повторился, только теперь уже тише. Он толкнул сержанта.
– Что?
– Пытаюсь уснуть.
– И я тоже.
– Слушай!
Но слушать было нечего – только неразборчивое бормотание реки да тихий шорох листьев, беседующих с восточным ветром.
Взять десяток человек да наведаться в деревню – посмотреть, что к чему? Подумав, Шарп отказался от этой мысли – дробить и без того мелкие силы опасно, а опасности, если они там и есть, могут подождать до утра. Около полуночи вроде бы снова загрохотало, но налетевший ветерок отнес звуки в сторону.
Рассвет выдался тихий. Накрытая мягким туманом река поблескивала, как полоска стали. Луиш, приставший к отряду Виченте, оказался неплохим скорняком и починил с полдюжины разбитых сапог. Он даже предложил Шарпу услуги брадобрея. Лейтенант отказался:
– Побреюсь, когда переправимся.
– Надеюсь, борода отрасти не успеет, – заметил Виченте.
Дальше дорога лежала между высокими холмами. Точнее, это была даже не дорога, а широкая тропа, разбитая, местами заросшая кустарником и постоянно петляющая, так что шли медленно. Но враг не встретился, а потом холмы отступили, сменившись равниной, тропа выровнялась, с обеих сторон к ней подступили виноградники, и наконец впереди показались белые, ярко освещенные поднявшимся солнцем стены Барка-д’Авинташ.
Французов в деревне не было. Местные жители при виде людей в форме поспешно исчезали в домах, но с некоторыми Виченте удалось поговорить. Его собеседники сообщили, что лодок в деревне нет, что все их сожгли или забрали с собой французы. Французы появлялись редко. Иногда наведывались драгуны, которые смотрели на реку, прихватывали, что плохо лежит, и уезжали. Новостей было мало. Одна женщина, продававшая на рынке в Порто оливковое масло, яйца и копченую рыбу, рассказала, что все французы охраняют побережье между городом и морем, но Шарп не очень ей поверил. Ее муж, согбенный здоровяк с заскорузлыми пальцами, осторожно допустил, что плот построить можно, если собрать в деревне поломанную мебель.
Шарп выставил пикеты на западной околице, там, где ранили Хэгмэна, потом забрался на дерево и с изумлением обнаружил, что видит на холмистом горизонте окраинные здания Порто. Он сразу узнал большой белый дом с плоской крышей, неподалеку от которого в первый раз встретился с Виченте. Как же близко! До города было никак не больше трех миль, и за подступами к нему, несомненно, наблюдали французские пикеты.
Шарп быстро слез с дерева и отряхивал от коры и веточек мундир, когда его поманил какой-то молодой человек в лохмотьях и с растрепанными волосами. Незнакомец не издавал членораздельных звуков и лишь тупо мычал. У него были голубые глаза и рыжие волосы, а из уголка приоткрытого рта стекала слюна. Шарп уставился на него, и незнакомец замычал снова и сделал приглашающий жест. Ну конечно, деревенский дурачок. Вроде Ронни, парня в Йоркшире, которого родители привязывали на день к вязу на деревенском лугу и который ревел на пощипывающих травку коров, говорил сам с собой и рычал на местных девчушек. Этот во многом походил на Ронни, разве что вел себя назойливее: хватал за рукав и пытался куда-то тащить.
Нет, не куда-то. К реке.
– Нашли дружка, сэр? – осведомился с ухмылкой Танг.
– Вот прицепился, – покачал головой Перкинс. – Как репей.
– Вреда от него никакого, сэр, – добавил Танг. – Просто приглашает вас, сэр, искупаться.
Шарп отступил от дурачка, сбросил с плеча его руку.
– Тебя как зовут? – спросил он и тут же спохватился – какой смысл разговаривать по-английски с идиотом-португальцем.
Дурачок, однако, обрадовался, что к нему обратились, заулыбался во весь рот и запрыгал на месте. Потом снова схватил Шарпа за локоть.
– Буду звать тебя Ронни. Что тебе надо?
Стрелки смеялись, но лейтенант все равно собирался сходить на берег поискать что-нибудь для плота, а потому позволил Ронни вести себя. Дурачок оказался словоохотливым и всю дорогу до реки бубнил без передыху. На берегу Шарп попытался освободиться, однако хватка у португальца оказалась на редкость сильная. Дотащив англичанина до густых кустов, подходивших к самой воде, Ронни разжал наконец пальцы и захлопал в ладоши.
– А ты не такой уж и дурак, а, приятель? Я бы даже сказал, что ты чертовски умен.
Лодка. Шарп сам видел, как французы сожгли и затопили паром, но, должно быть, лодок было две, и вторую местные спрятали здесь. Плоскодонное, неповоротливое, неуклюжее суденышко, годящееся для перевозки скота или даже повозки с лошадью, лежало на дне небольшого заливчика, придавленное грузом камней. Почему крестьяне ничего не сказали о нем в первый раз? Наверное, потому что боялись всех солдат, независимо от формы, и хотели сохранить свое самое ценное достояние до наступления мирного времени. Все прочие лодки французы уничтожили, а о существовании этой не догадались.
– Да, приятель, ты чертовски умен, – повторил Шарп и дал своему новому знакомцу свой последний кусок хлеба. Ничего лучшего для подарка у него не было.
Зато теперь он заполучил лодку.
А потом Шарп получил и кое-что еще. Гром, который он слышал невнятно ночью, загремел снова, уже ближе, только это был не гром. Подполковник Кристофер солгал ему – мир в Португалии не наступил.
Пушки еще стреляли.

Глава восьмая

Звук стрельбы доносился с запада и шел по речной долине, зажатой между крутыми берегами. На каком берегу Дору, северном или южном, идет бой, Шарп определить не мог. Он даже не мог уверенно сказать, бой ли это. Может быть, французы установили артиллерийские батареи для защиты города с моря, и эти орудия практики ради палят по каким-то слишком близко подошедшим фрегатам. Узнать, чем заняты орудия, можно было только одним способом – подойти поближе.
Шарп бегом вернулся в деревню, сопровождаемый Ронни, громким ревом оповещающим мир о своем славном достижении. Первым, на кого он наткнулся, был Виченте.
– Паром есть. Он мне показал.
– А кто стреляет? – спросил Виченте.
– Надо выяснить, и мы это сделаем. Сначала попроси местных поднять лодку. Она еще может нам понадобиться. Но мы пойдем к городу.
– Мы? Все?
– Да. Все. Скажи, что лодку нужно поднять до полудня.
Мать Ронни, сухонькая, закутанная в черное женщина, отвела сына в сторону и выговаривала ему пронзительным голосом. Шарп отдал ей кусок сыра из запасов Харпера, объяснил, что Ронни настоящий герой, и повел свой отряд вдоль берега.
Укрыться здесь было где. На узкой полоске земли жались друг к другу сады, оливковые рощицы, загоны для скота и крохотные виноградники. Пушки, скрытые высоким холмом, на котором стояло вытянутое здание с плоской крышей, напоминали о себе спорадическими выстрелами. Иногда они начинали вдруг палить с такой интенсивностью, словно там завязалось крупное сражение, иногда умолкали на несколько минут. Потом установившуюся тишину нарушал одиночный выстрел, и его эхо разносилось между холмами и катилось по речной долине.
– Может, нам стоит подняться к семинарии, – предложил Виченте, указывая на белое здание на холме.
– Лягушатники наверняка уже там. – Шарп сидел на корточках за кустом и по непонятной причине говорил тихо, почти шепотом. Странно – и это еще слабо сказано, – что французы не выставили пикеты с этой стороны города, но уж здание, занимающее доминирующее положение над рекой к востоку от города, они пропустить не могли. Тем более что такое здание можно легко превратить в крепость. – Как вы его назвали?
– Семинария. – Заметив на лице Шарпа озадаченное выражение, португалец пояснил: – Заведение, где обучают священников. Я и сам одно время собирался пойти в священники.
– Господи, – удивился Шарп, – вы хотели стать священником?
– Я об этом подумывал. А вам разве священники не нравятся?
– Теплых чувств у меня к ним нет.
– Тогда я рад, что стал юристом, – улыбнулся Виченте.
– Вы не юрист, Хорхе, а такой же солдат, как и все мы.
Отпустив сей комплимент, Шарп оглянулся – его люди, перебежав небольшую лужайку, прятались за кустами. Если в семинарии и есть французы, подумал лейтенант, то либо они дрыхнут, либо, увидев синие и зеленые мундиры, приняли их за своих. Хотя перепутать не так-то легко, потому что форма у португальцев и стрелков хотя и одного цвета с французской, но более темного тона. Впрочем, издали так сразу и не разберешь. А может, в семинарии никого нет? Шарп достал подзорную трубу и долго смотрел на заинтересовавший его объект. Здание было большое, четырехэтажное, и только на южной стороне помещалось не меньше девяноста окон, однако никакого движения ни в одном из них лейтенант не заметил, как и не обнаружил никого на плоской крыше с красным черепичным карнизом, представлявшей собой наилучший пункт наблюдения за восточной частью города.
– Ну что, проверим? – спросил Виченте.
– Может быть, – осторожно ответил Шарп. Предложение выглядело заманчивым, но он никак не мог поверить, что французы не оставили в семинарии хотя бы патруля. – Но сначала пройдем еще немного вдоль берега.
Первыми шли стрелки, чья зеленая форма сливалась с листьями и травой. Впрочем, никаких французских пикетов им не встретилось. Не заметил Шарп и признаков французской активности на южном берегу. Тем не менее пушки продолжали постреливать, и над холмом уже выросло грязно-белое облако дыма, которое медленно двигалось в сторону реки.
Чем дальше они продвигались на запад, тем больше встречалось домиков, окруженных огородами, крохотными виноградниками и оливковыми деревьями. Пробираясь между ними, Шарп постоянно ощущал грозное присутствие громадного здания на холме, из окон которого, как ему представлялось, за ними наблюдали сотни глаз притаившегося там неприятеля, тем не менее каждый раз, когда он поворачивался к семинарии, она отвечала ему равнодушным взглядом пустых стекол.
Французы появились неожиданно и не со стороны холма, а спереди. Точнее, не французы, а француз. Шарп свернул за угол и увидел его. Лягушатник стоял на середине мощеной дорожки, что вела от лодочной мастерской к реке. Мушкет и кивер лежали на камнях, а сам француз – это был пехотинец – наклонился, чтобы поиграть со щенком. Где один, там и другие. Не забрел же солдатик в деревню сам по себе! Шарп бросил взгляд в сторону тополиной рощицы у дальнего конца дороги. Может быть, патруль там? Но почему так тихо? И где все остальные?
То ли француз услышал какой-то шорох, то ли почувствовал, что за ним наблюдают, так или иначе, он выпрямился, повернулся, понял, что мушкет лежит на земле, потянулся за оружием и застыл, увидев перед собой черный глаз винтовки. Шарп покачал головой и жестом предложил французу оставаться на месте. Лягушатник повиновался. Был он совсем еще молодой, не старше Пендлтона или Перкинса, с круглым невинным лицом и голубыми испуганными глазами. Когда Шарп шагнул к нему, французик невольно попятился и заскулил. Лейтенант схватил его за грудки, оттащил за угол, выхватил из ножен штык и бросил его в реку.
– Связать, – приказал он Тангу.
– Легче глотку перерезать, – предложил Танг.
– Нет. Свяжи, заткни чем-нибудь рот и не упускай из виду. – Он повернулся к Виченте. – Я видел только одного.
– Их должно быть больше, – сказал португалец.
– Других не видать.
Шарп выглянул из-за угла – никого, кроме щенка, пытавшегося утащить оставшийся на дороге мушкет, – и подозвал Харпера:
– Я никого не вижу.
– Не один же он здесь.
Тем не менее никто не появлялся.
– Я хочу добраться до той рощицы. – Шарп посмотрел на тополя в конце дороги.
– Придется пробежаться, сэр.
Они рванули к деревьям через открытое пространство и, добежав до рощицы, бросились на землю. Никто не стрелял, никто не кричал им вслед, и только собачонка, решив, что с ней играют, с лаем помчалась за ними.
– Господи! – воскликнул Шарп.
Причиной восклицания стал не шумный щенок, а то, что лейтенант увидел на реке. Лодки. Предполагалось, что французы уничтожили или увели все, что могло плавать, но здесь перед ним лежали на грязном, илистом берегу три громадные винные баржи. Три! Может, их привели в негодность? Пробили дырки в днище? Пока Харпер пытался успокоить щенка, Шарп спустился к воде и забрался на борт ближайшей баржи. С севера его закрывали от любопытных глаз густорастущие деревья, из-за которых, возможно, французы и пропустили эти суда. Другая приятная новость заключалась в том, что баржа оказалась совершенно целой, без пробоин. Вода на днище, правда, плескалась, но это была пресная, дождевая вода, а не та соленая, что приносила по два раза на день приливная волна. Не обнаружив на стенках следов топора, Шарп прошел к носу, где обнаружил шесть громадных весел, связанные вместе обрывком растрепавшейся веревки, а потом вернулся к корме, где нашел крошечную шлюпку, потрескавшуюся и облупленную.
– Сэр! – прошипел с берега Харпер. – Сэр!
Сержант указывал куда-то за реку, и Шарп, обернувшись, увидел на южном берегу всадника в красном британском мундире и треуголке. Незнакомец смотрел на него. В первое мгновение Шарпу показалось, что это подполковник Кристофер, однако всадник был заметно плотнее, да и хвост у его лошади, как заведено в британской армии, был обрезан. Лейтенант помахал рукой, но всадник не ответил, – возможно, его смутила зеленая форма стрелка.
– Собери всех сюда, – распорядился Шарп и снова посмотрел на незнакомца.
Тот отвернулся, словно обращаясь к кому-то невидимому, а потом, указав на баржи, показал, что их нужно перевести через реку.
Что делать? Офицер на южном берегу был определенно старше его по званию, и Шарп, стоило ему переправиться, сразу попал бы в жесткие тиски армейской дисциплины. И тогда прощай свобода действий. А что, если отправить туда Луиша? Он не военный и приказы исполнять не обязан. Подозвав брадобрея, Шарп помог ему подняться на баржу:
– Со шлюпкой справишься?
Португалец поначалу растерялся, потом, подумав, решительно кивнул:
– Конечно справлюсь, сэр.
– Тогда плыви к южному берегу и узнай, чего хочет тот британский офицер. Скажи ему, что я собираюсь проверить, есть ли французы в семинарии. И передай, что в Барка-д’Авинташ есть еще одна лодка.
Судя по всему, армия вела наступление на север и остановилась, наткнувшись на Дору. Утренняя пальба, скорее всего, именно с этим и была связана. Да вот только без лодок британцы ничего не могли поделать. И где, черт возьми, их хваленый флот?
Харпер, Мачедо и Луиш общими усилиями спустили шлюпку на воду. Прилив гнал воду, но баржи пока сидели прочно. Оттолкнувшись от берега, Луиш взял весла, устроился поудобнее на узкой банке и с удивительной ловкостью пустился в плавание, время от времени оглядываясь через плечо, чтобы не отклониться от цели. Рядом с первым всадником появился второй, в красном мундире и черной треуголке, и Шарп, словно боясь, что армия утащит его в свои тенета, спрыгнул с баржи и выбрался на берег.
– Вы оставайтесь здесь, – сказал он Виченте, – а я взгляну на холм.
Португалец вроде бы собрался возразить, затем согласно кивнул, и Шарп сделал знак стрелкам следовать за ним. Уже ступая под сень тополей, он оглянулся и увидел, что Луиш почти достиг южного берега. Шарп раздвинул кусты и обнаружил, что стоит перед дорогой. Той самой, по которой они ушли из Порто. Французов видно не было. Семинария казалась заброшенной. К черту, подумал он. Надо идти.
К холму двинулись стрелковой цепью. Склон был открытый, лишь кое-где торчали деревца да на полпути стоял покосившийся навес. Окажись в семинарии французы, спрятаться было бы негде. Шарп понимал, что сильно рискует, что надо бы выслать вперед разведчиков, но из окон никто не стрелял, никто не окликал, и он все прибавлял и прибавлял шагу, пока не закололо в боку.
Но вот наконец и вершина. Шарп поднял голову и увидел перед собой зарешеченные окна первого этажа и семь арочных дверей. Он толкнул первую – заперта. Пнул – и поморщился от боли. Дверь даже не шелохнулась. Шарп пригнулся, ожидая, пока подтянутся последние из его стрелков. Глядя на запад через долину, лежащую между семинарией и городом, он видел, что французские батареи бьют по какой-то цели за рекой, хотя саму цель закрывал холм на южном берегу.
– Все здесь, сэр, – сказал Харпер.
Шарп двинулся вдоль стены, сложенной из массивных каменных блоков. Шел он на запад, в сторону города, справедливо полагая, что главный вход должен выходить на Порто. Открытых дверей не попадалось. Но где же, черт возьми, французы? Почему их здесь нет? Мало того, их не было видно даже на окраине города, в полумиле от семинарии. Шарп свернул за угол и увидел каменные ступеньки, ведущие к резной двери. Вход никто не охранял, но французы наконец появились – по дороге, проходящей через долину к северу от семинарии, двигался конвой из нескольких десятков запряженных быками повозок под охраной драгун. Развернув трубу, он обнаружил, что повозки заполнены ранеными. Так что же, маршал Сульт отправляет раненых во Францию? Или просто освобождает госпитали перед очередной битвой? И разумеется, ни о каком марше на Лиссабон речь уже не шла. Скорее всего, сэр Артур Уэлсли прибыл-таки в Португалию и гальванизировал пребывавшие в спячке британские силы.
Вход в семинарию обрамлял декоративный фасад, восходивший к каменному распятию, изрядно попорченному мушкетным огнем. Поднявшись по ступенькам к главной двери, как и все прочие деревянной, Шарп повернул тяжелую кованую ручку, и дверь, к его величайшему изумлению, открылась. Он толкнул ее дулом винтовки – за дверью начинался пустой коридор с окрашенными в грязно-зеленый цвет стенами. На правой стене висела картина с изображением святого, истощенное тело которого было в нескольких местах пробито пулями. Другой рисунок на той же стене, менее искусный и еще более выразительный, – его героями были французский солдат и женщина – служил косвенным доказательством того, что французы в семинарии все-таки побывали. Шарп прошел по коридору – эхо шагов звучало между стенами.
– Иисус, Мария и Иосиф, – пробормотал Харпер, осеняя себя крестным знамением. – Ну и здоровенный же домище! – Взгляд его пробежал в конец коридора. – Сколько ж священников стране требуется?
– Все зависит от того, сколько в ней грешников, – сказал Шарп. – А теперь давай-ка осмотрим этажи.
Оставив шестерых у входа, он спустился, чтобы открыть одну из дверей, выходящих в сторону реки, – если явятся французы, через нее можно будет уйти. Позаботившись о безопасности, лейтенант осмотрел спальни, ванные комнаты, кухни, лекционные залы и трапезные. Повсюду поломанная мебель, а в библиотеке еще и сотни разбросанных по полу книг. И ни одной живой души. Побывали французы и в часовне – алтарь порублен на дрова, хоры послужили уборной.
– Ублюдки! – процедил Харпер.
Внимание Гейтакера привлекла любительская картина, запечатлевшая знакомство двух португалок с тремя французскими драгунами. Неизвестный художник выцарапал свое творение на оштукатуренной стене, там, где над алтарем висел некогда триптих, посвященный рождению Иисуса.
– Хороши, нечего сказать, – заметил Гейтакер тоном знатока, осматривающего новинку летней выставки в Королевской академии искусств.
– Мне больше бабенки попышней нравятся, – сказал Слэттери. – А эти уж больно отощалые.
– Хватит болтать! – рявкнул Шарп.
Первостепенная задача состояла в том, чтобы отыскать винный погреб, который наверняка был в семинарии, но когда он наконец нашел подвал, то с облегчением обнаружил, что все бочки расколоты, а бутылки разбиты.
– Вот ублюдки! – с чувством промолвил Харпер, хотя и знал, что лейтенант в любом случае сделал бы то же самое, дабы не дать стрелкам напиться до поросячьего визга.
Подумав об этом, он понял, что про себя уже принял решение задержаться здесь как можно дольше. Французы, конечно, хотели удержать Порто, и тот, кто владел семинарией, контролировал восточный фланг города.
Длинный фасад с множеством окон вводил в заблуждение, поскольку само здание было узким и в сторону Порто было обращено не больше десятка окон. В задней части семинарии, дальней от города, имелось еще одно, вытянутое на север, крыло. В углу, образованном двумя крыльями, приютился небольшой сад с дюжиной яблоневых деревьев, срубленных, увы, на дрова. Две внешние стороны сада были защищены высокой каменной стеной с красивыми железными воротами, которые открывались в сторону города. В сарайчике, скрытом сваленной на него сетью, которой укрывали от птиц плодовые кусты, обнаружилась кирка. Шарп вручил ее Куперу и показал на садовую стену:
– Пробивай амбразуры, Патрик! Найди еще какой-нибудь инструмент. Отправь шестерых в помощь Купсу. Остальные пусть лезут на крышу, но не высовываются. Понятно? Сидеть тихо.
Отдав распоряжения, Шарп прошел в большую комнату, бывшую, наверное, кабинетом ректора семинарии. Как и все прочие помещения, она была разграблена, и многочисленные полки пустовали. Разорванные, с переломанными корешками книги устилали пол, у стены лежал опрокинутый стол, а в камине валялась порезанная и наполовину сгоревшая картина с изображением некоего святого, в худосочном теле которого зияли пулевые отверстия. Не пострадало только большое, покрытое сажей распятие, висевшее на стене над каминной полкой.
Шарп распахнул окно, находившееся ровно над главной дверью, и, развернув подзорную трубу, долго смотрел на город, лежавший так соблазнительно близко, за долиной, – только руку протяни. Потом, в нарушение собственных инструкций, насчет «не высовываться», высунулся из окна и, вытянув шею, попытался увидеть, что происходит на южном берегу, однако ничего особенного не обнаружил. Он еще не успел слезть с подоконника, когда за спиной прогремел незнакомый зычный голос:
– Вы, должно быть, лейтенант Шарп. А я Уотерс. Подполковник Уотерс. Отлично сработали, Шарп. Молодцом.
Шарп повернулся – офицер-красномундирник шагнул навстречу через разбросанные книги и бумаги.
– Я Шарп, сэр.
– Чертовы лягушатники, похоже, дрыхнут. – Уотерс был плотный мужчина, с кривыми, как и положено кавалеристу, ногами и обветренным лицом. Лет сорока с небольшим, он выглядел старше из-за рано поседевших волос. – Любой на их месте прислал бы сюда батальон, а то и полтора. Вот какие у нас враги, Шарп. Чертовы сони.
– Это вас я видел за рекой?
– Меня. Собственной персоной. Ваш португалец переплыл через реку. Ловкий парень! И смышленый. Потом перевез меня, и вот теперь мы отправляем туда чертовы баржи. – Уотерс усмехнулся. – Придется потрудиться, но если мы спустим эти штуковины на воду, то сначала переправим Баффов, а потом и остальную Первую бригаду. То-то будет смеху, когда маршал Сульт обнаружит, что мы проникли через заднюю дверь. Кстати, выпивка здесь есть?
– Уже нет, сэр.
– Молодцом, Шарп.
Уотерс ошибочно решил, что Шарп сам избавился от соблазна, не дожидаясь прибытия красномундирников. Он шагнул к окну, достал подзорную трубу из кожаной сумки, которая висела у него на плече, и направил ее на Порто.
– Так что происходит, сэр? – спросил Шарп.
– Что происходит? Гоним лягушатников из Португалии! Пусть теперь попрыгают. Посмотрите-ка! – Подполковник кивнул в сторону города. – Они ведь и не догадываются, что мы здесь! Ваш португальский друг сказал, что вас отрезали. Это правда?
– Да, с конца марта.
– Господи, так вы все пропустили! – Подполковник убрал трубу и, взгромоздясь на подоконник, рассказал, что сэр Артур Уэлсли прибыл наконец в Португалию. – Он здесь меньше трех недель, а дух в войсках уже совсем другой. Крэдок приличный парень, ничего сказать не могу, но духу ему не хватает. Так что мы на марше, Шарп. На одном месте не задерживаемся. А британская армия там. – Он протянул руку в направлении южного берега. – Чертовы лягушатники, похоже, вбили себе в голову, что мы придем с моря, и все теперь охраняют берег реки от города до моря. – (Шарп вспомнил – женщина в Барка-д’Авинташ говорила ему то же самое, а он ей не поверил.) – Сэр Артур хочет переправиться, – продолжал Уотерс, – а тут ваши парни предлагают три баржи. Говорите, есть еще и четвертая?
– В трех милях вверх по течению, сэр.
– А вы молодец, Шарп. Неплохо поработали. – Уотерс дружески усмехнулся. – Осталось только помолиться…
– Чтобы французы не заметили, что мы здесь?
– Точно. Так что мне, пожалуй, не стоит демонстрировать всем красный мундир. – Уотерс рассмеялся и прошелся по комнате. – Пусть себе дрыхнут да видят свои сладкие лягушачьи сны, потому что, когда проснутся, денек у них будет жаркий. Согласны? Сколько могут взять те баржи? Каждая? Человек тридцать? И бог знает сколько времени потребуется на всю эту переправу. Как бы нам не сунуть голову в пасть тигру.
Шарп хотел сказать, что все последние недели только и сует голову в пасть тигру, но сдержался. Глядя за долину, он пытался представить, как будут атаковать французы. Скорее всего, пойдут напрямую из города, через долину и вверх по совершенно голому склону. Северный фланг семинарии выходил к дороге в долине, и тот склон тоже был голый, если не считать одинокого дерева с блеклыми листьями примерно на середине подъема. Целью атакующих будут, вероятно, садовые ворота или главный вход, для чего им придется пересечь широкую террасу, где пехоту можно расстрелять из окон семинарии и с крыши.
– Западня! – Уотерс, похоже, думал о том же и пришел к тем же выводам.
– Не хотел бы атаковать через этот склон, – согласился Шарп.
– Уверен, мы сможем поставить на том берегу несколько пушек, чтобы подпортить им настроение.
Хорошо бы, подумал Шарп.
– Который час? – спросил подполковник и достал из кармана большие, похожие на луковицу часы. – Почти одиннадцать!
– Вы при штабе, сэр? – спросил Шарп, заметив, что на мундире Уотерса, украшенном золотыми галунами, нет полкового канта.
– Я в разведке, – объяснил подполковник. – Ездим везде, разнюхиваем, выведываем. Как те парни в Библии, которых Иисус Навин посылал к Иерихону. Помните? А дамочку, что дала им приют? Раав? Еврейское счастье, а? Посланников избранного народа встречает блудница, а меня стрелок. Но лучше уж так, чем получить слюнявый поцелуйчик драгуна-лягушатника.
Шарп улыбнулся:
– Вы знаете капитана Хогана, сэр?
– Того, что составляет карты? Конечно знаю. Отличный парень. – Уотерс вдруг остановился и посмотрел на Шарпа. – Господи, ну конечно! Вы тот самый стрелок! Теперь вспомнил. Хоган так и сказал, что вы вернетесь. Молодцом, Шарп. А вот, кстати, и наши доблестные Баффы.
По склону в сопровождении Виченте и его людей поднимались человек тридцать красномундирников, но только вместо того, чтобы воспользоваться боковой дверью, они потянулись к главной. Темно-желтый кант указывал на их принадлежность к 3-му пехотному Кентскому полку, Баффам. Подъем дался им нелегко, по лицам солдат стекал пот. Приведший их худощавый лейтенант заверил подполковника Уотерса, что на берегу разгружаются еще две баржи, и с любопытством посмотрел на Шарпа:
– А что тут делают стрелки?
– Первыми в схватку и последними с поля боя, – ответил Шарп хвастливым полковым девизом.
– Первыми? Вы, должно быть, перелетели через эту чертову реку. – Лейтенант вытер влажный лоб. – У вас водички не найдется?
– Бочка за дверью – пользуйтесь добротой Девяносто пятого.
Люди все прибывали и прибывали. Баржи ходили взад-вперед, и каждые двадцать минут на берег выгружались восемьдесят, а то и девяносто человек. На весла с удовольствием садились местные, почитавшие за честь помочь британцам. С одной группой прибыл генерал Эдвард Педжет, принявший от Уотерса командование растущим гарнизоном. Молодой, ему не было еще и сорока, он получил высокое звание отчасти благодаря аристократическому происхождению и богатству своей известной семьи, но за несколько лет заработал репутацию генерала, популярного у солдат. Поднявшись на крышу, где заняли позицию стрелки, он заметил подзорную трубу Шарпа и тут же попросил разрешения воспользоваться ею.
– Я свою потерял, – объяснил Педжет. – Наверное, осталась с багажом в Лиссабоне.
– Вы прибыли с сэром Артуром, сэр? – спросил Шарп.
– Да, три недели назад, – ответил генерал.
– Сэр Эдвард, – пояснил Уотерс, – заместитель сэра Артура.
– Это ничего не значит, – вставил сэр Эдвард, – потому что он никогда ничего мне не говорит. Что такое с вашей чертовой трубой?
– Надо придерживать внешнюю линзу, сэр.
– Возьмите мою. – Уотерс протянул генералу свой инструмент.
Оглядев город, сэр Эдвард нахмурился:
– Черт возьми, что они делают? Понять не могу.
– Спят, сэр.
– Ну и ну. – Педжет покачал головой. – Не думаю, что они сильно обрадуются, когда проснутся. – Он вернул трубу Уотерсу и кивнул Шарпу. – Не буду скрывать, рад, что вы здесь, лейтенант. Смею предположить, возможность себя проявить скоро представится.
Еще одна группа поднялась на холм. Красномундирники уже заняли все окна на короткой стене западного фасада и четверть окон на длинной северной стороне. Португальцы и гренадерская рота Кентского полка расположились у бойниц, проделанных в садовой стене. Пока французы держали под наблюдением участок реки между городом и морем, за спиной у них, на высоком холме, собирались красномундирные силы.
Боги войны затягивали гайки.
Что-то должно было лопнуть.

* * *

Обязанность офицеров, стоявших у входа в Паласио-дас-Карранкас, заключалась по большей части в том, чтобы напоминать приходящим о необходимости снимать обувь.
– Его светлость, – объясняли они, имея в виду маршала Никола Сульта, герцога Далматского, успевшего получить прозвище Король Николя, – почивает.
Высокий, просторный, выстеленный плиткой холл напоминал громадную пещеру, и звук шагов эхом уносился вверх по лестнице, туда, где спал Король Николя. Рано утром явившийся со срочным донесением гусар зацепился шпорой о ковер у подножия лестницы и рухнул с ужасным шумом, после чего маршал распорядился выставить у входа офицеров, чтобы больше никто не потревожил его сна. Часовые не могли приглушить звуки канонады, но маршал, вероятно, был более привычен к артиллерийской пальбе, чем к стуку подбитых сапог.
Маршал пригласил к завтраку дюжину гостей, и все они теперь скучали в ожидании в одном из приемных залов в западной части дворца, где высокие стеклянные двери открывались на террасу, украшенную цветами в резных каменных урнах и лавровыми кустами, которые подрезал пожилой садовник с длинными ножницами. Гости – все, за единственным исключением, мужчины и все, кроме двоих, французы – то и дело выходили на террасу, откуда открывался вид через реку и, следовательно, на британские батареи, стрелявшие из-за Дору. Сказать по правде, смотреть было особенно не на что, поскольку пушки стояли на улицах Вилья-Нова-де-Гайя, и даже самым любопытным, вооруженным подзорными трубами, удавалось рассмотреть лишь грязно-серые клубы дыма да услышать, как грохочут ядра, ударяясь о здания, выходящие к городской набережной. Другим достойным созерцания видом был понтонный мост, восстановленный французами и снова взорванный ввиду приближения сэра Артура Уэлсли.
Кейт была единственной женщиной, удостоенной чести быть приглашенной на завтрак к маршалу, и пришла по настоянию мужа в гусарской форме. Настойчивость супруга вознаграждалась теперь восхищенными взглядами других гостей, которых привлекали ее длинные ноги. Сам Кристофер облачился в цивильное платье и выделялся на фоне офицеров, делавших вид, что близость британских орудий их ничуть не беспокоит.
– Палят по нашим часовым шестифунтовыми ядрами, – заметил драгунский майор, мундир которого украшали аксельбанты и золотые галуны. – Это то же самое, что мух бить дубинкой. – Он раскурил сигару, затянулся, окинул Кейт цепким, оценивающим взглядом и повернулся к соседу. – С такой задницей ей бы надо быть француженкой.
– Такую б завалить на спинку.
– Да, я бы не отказался.
Кейт ловила на себе эти липкие взгляды и не знала, куда от них деться. Она чувствовала себя неловко в облегающей, чересчур откровенной форме, которая к тому же как бы намекала на ее симпатии к французам.
– Постарайся произвести впечатление, – напоминал ей Кристофер.
– Я стараюсь. Стараюсь не выдавать радости при каждом залпе британских пушек.
– Не смеши меня.
– В этом есть что-то смешное? – нахмурилась Кейт.
– Обычная демонстрация, – объяснил Кристофер, делая жест в сторону Вилья-Нова, над черепичными крышами которой висели облачка порохового дыма. – Уэлсли привел армию сюда, но дальше ему хода нет. У него нет лодок, а его флот не рискнет подняться по реке и пройти мимо речных фортов. Постреляет из пушек, попугает трусов, а потом развернется и уйдет в Коимбру или Лиссабон. Выражаясь шахматным языком, у нас патовая ситуация, дорогая. Сульт не может идти на юг, потому что еще не получил подкреплений, а Уэлсли не может идти дальше на север, потому что у него нет лодок. А там, где военные не способны навязать свое решение, вопросы улаживают дипломаты. Вот почему я здесь, о чем тебе постоянно приходится напоминать.
– Ты здесь, – возразила Кейт, – потому что твои симпатии на стороне французов.
– Ты меня обижаешь, – усмехнулся Кристофер. – Я здесь потому, что здравомыслящие люди должны делать что-то, дабы не допустить продолжения войны. А чтобы разговаривать с противником, нужно быть на одном с ним берегу. Я ведь не могу вести переговоры через реку.
Кейт не ответила. Она не верила больше многословным и запутанным объяснениям супруга, не верила высокопарным разговорам о новых идеалах и новом порядке в Европе. Гораздо больше ей была понятна идея патриотизма, и больше всего на свете она хотела бы переправиться через реку и присоединиться к людям, которых считала своими. Но мост взорвали, а лодки через реку больше не ходили. Кейт шмыгнула носом, сдерживая слезы, и Кристофер, раздраженный столь очевидным проявлением неуместных эмоций, отвернулся. Удивительно, как женщина столь совершенной красоты может быть столь плаксива.
Смахнув слезы, Кейт подошла к садовнику, неспешно подрезавшему лавровый куст.
– Как я могу перебраться через реку? – спросила она по-португальски.
Старик даже не поднял головы:
– Это невозможно.
– Но мне нужно!
– Вас подстрелят, если попытаетесь. – Он посмотрел на нее, скользнув взглядом по закованной в гусарскую форму фигуре. – И это вам не поможет.
Часы в зале дворца начали отбивать одиннадцать, когда маршал Сульт спустился наконец по широкой резной лестнице. Поверх бриджей и рубашки на нем был шелковый халат.
– Завтрак готов? – недовольным тоном осведомился маршал.
– Стол накрыт в голубой приемной, сир, – доложил адъютант. – Гости там и ждут вас.
– Хорошо, хорошо. – Маршал подождал, пока откроют двери, и встретил гостей широкой улыбкой. – Садитесь, прошу вас. А, вижу у нас сегодня без формальностей. – Последняя фраза относилась к тому, что завтрак подали в серебряных кастрюльках, которые стояли на длинном буфете. Сульт поднял первую крышку. – О, ветчина! А что еще? Тушеные почки? Прекрасно! Говядина! И язык! Отлично! Отлично! И ливер. Мм, выглядит аппетитно. Доброе утро, подполковник! – Приветствие адресовалось Кристоферу, который ответил поклоном. – Вы и супругу привели? Очень мило. Садитесь сюда.
Сульт похлопал по соседнему стулу. Ему нравился этот англичанин, разоблачивший заговорщиков, которые планировали поднять мятеж, если он провозгласит себя королем. Маршал еще не отказался от честолюбивых планов, но понимал, что, прежде чем примерять корону и брать в руки скипетр, нужно разбить британцев и португальцев.
Внезапное наступление Уэлсли стало для Сульта неприятной неожиданностью, хотя и не более того. Его уверили, что за рекой ведется наблюдение и средств для переправы у противника нет, а потому ему ничто не угрожает, и британцы могут хоть сто лет сидеть на южном берегу и грызть ногти.
Стекла в высоких окнах задрожали от грохота пушек, и этот звук заставил маршала обернуться.
– Вижу, у наших артиллеристов сегодня бодрое настроение.
– У англичан, сир, оно еще бодрее.
– Так это они? И что они делают? Стреляют по нашим часовым на набережной. Хлопают мух шестифунтовыми ядрами. – Сульт рассмеялся. – И это все, на что способен их доблестный Уэлсли, а? – Он улыбнулся Кейт и жестом предложил ей занять почетное место по правую руку от себя. – Так приятно завтракать в компании очаровательной женщины.
– Еще приятнее поиметь ее до завтрака, – заметил какой-то полковник, и Кейт, неплохо говорившая на французском, покраснела от стыда.
Сульт положил на тарелку ливера и бекона и лишь затем опустился на стул.
– Итак, они бьют по нашим часовым. А чем отвечаем мы?
– Ведем огонь по их батареям, сир. Вы положили себе почки, сир? Позвольте, я вам принесу.
– Да, Кэлу, принесите. Люблю почки. Есть новости из Костелло?
В Костелло-де-Сао, местечке на северном берегу Дору, находился французский гарнизон, готовый в любой момент дать отпор британцам, если они вздумают предпринять высадку с моря.
– Два фрегата в пределах видимости, сир, хотя к берегу не приближаются.
– Он не решается! – удовлетворенно прокомментировал Сульт. – Этому Уэлсли недостает решительности. Наливайте кофе, подполковник, и, будьте добры, наполните и мою чашку. Спасибо. – Он взял булочку и намазал ее маслом. – Вчера вечером я разговаривал с Вилларом. И услышал массу извинений. Как он оправдывался!
– Нам бы еще один день, сир, и мы взяли бы этот холм.
Кейт уставилась в пустую тарелку. «Мы»? Ее муж сказал «мы»?
– Еще один день? – презрительно усмехнулся Сульт. – Ему следовало занять эту высотку без промедления, едва прибыв туда.
О неудаче Виллара в районе Вилья-Реал-де-Жедеш маршал вспомнил сразу же, как только услышал о наступлении британцев из Коимбры. Его раздражало, что такой опытный командир, как Виллар, не сумел справиться с численно уступающим ему противником. Конечно, никакого значения это не имело – сейчас перед ним стояла другая задача: преподать урок Уэлсли.
Никаких трудностей в решении этой задачи маршал не ожидал, поскольку знал, что армия у его оппонента невелика, а артиллерия слаба. Сведения эти Сульт получил от капитана Аржентона, которого арестовали пять дней назад и который рассказал все, что видел во время своего второго визита к британцам. Аржентон даже встречался с самим Уэлсли и собственными глазами наблюдал приготовления к наступлению. Своевременно полученное предупреждение позволило французскому полку на южном берегу уйти из-под удара, вовремя переправившись через реку. В результате Уэлсли оказался в незавидном положении, не имея возможности преодолеть водный рубеж и полагаясь только на флот, который, как выяснилось, вовсе и не представлял серьезной угрозы. Два фрегата, да и те боятся подойти к берегу! Ну нет, чтобы заставить герцога Далматского затрястись от страха, нужно кое-что повнушительнее!
Аржентон, которому обещали сохранить жизнь в обмен на признания, был изобличен благодаря показаниям Кристофера, так что теперь Сульт оказался в долгу перед англичанином. Кристофер назвал также имена замешанных в заговоре офицеров, Донадье из 47-го полка, братьев Лафит из 18-го драгунского и еще трех или четырех опытных офицеров, но маршал решил не трогать их. Арест Аржентона должен послужить им достаточным предупреждением, а расстрел популярных командиров не повысит боевой дух армии. Пусть они знают, что он знает, и понимают, что их жизнь зависит от того, как они будут себя вести. Таких людей полезнее держать на поводке, чем в могиле.
Кейт плакала. Она не шмыгала носом, не хныкала, и слезы просто катились по щекам. Время от времени она смахивала их, чтобы не выдавать своих чувств, но Сульт все же заметил.
– В чем дело? – мягко спросил он.
– Ей страшно, сир, – ответил Кристофер.
– Страшно?
Кристофер указал на окно, стекло в котором дрожало от продолжающейся канонады.
– Женщины и война, сир, несовместимы.
– Разве что под одеялом, – заметил добродушно маршал. – Скажите ей, что бояться нечего. Британцы не смогут переправиться через реку, а если попробуют, получат отпор. Через несколько недель к нам прибудет подкрепление, и тогда положение изменится. – Он и сам заставлял верить себя в то, что подкрепления рано или поздно прибудут, поскольку без них продолжение войны в Португалии представлялось невозможным. – Мы начнем наступление на юг и возьмем Лиссабон. Скажите ей, что мир наступит в августе. А, вот и повар!
В зал вошел пухлый француз с экстравагантными усами, в запачканном кровью фартуке и с устрашающего вида разделочным ножом за поясом.
– Вы посылали за мной, сир? – осведомился он довольно непочтительным тоном.
– Да! – Сульт отодвинул стул и потер ладони. – Нужно спланировать ужин, сержант Дерон. Ужин! Я рассчитываю на шестнадцать человек. Что предложите?
– Есть угри.
– Угри! – обрадовался маршал. – Фаршированные мерлузой и грибами!
– Хорошо, – не стал спорить Дерон. – Я поджарю их с петрушкой и подам с красным винным соусом. На закуску можно пустить барашка.
– Очень хорошо. А как насчет соуса с каперсами?
– Соус с каперсами? – Повар закатил глаза. – Уксус испортит барашка, сир. А барашек такой молодой, нежный.
– Но мы ведь сможем сделать очень нежный соус с каперсами? – предложил Сульт.
Канонада усилилась. Стекла снова задрожали. Зазвенели хрустальные подвески на люстрах. Впрочем, ни маршал, ни сержант внимания на этот шум не обратили.
– Я бы вот что сделал, – предложил Дерон тоном человека, дающего понять, что не потерпит возражений. – Запек бы барашка с гусиным жиром.
– Хорошо, хорошо, – закивал Сульт.
– А в качестве гарнира подал бы лук, ветчину и грибы.
Дверь распахнулась, и в комнату торопливо вошел раскрасневшийся от жары молоденький офицер:
– Сир!
– Минутку, – остановил его Сульт и снова повернулся к повару. – Итак, лук, ветчина и грибы? – повторил он. – А может быть, добавить бараньего сала? Говорят, неплохо?
– Я, сир, подам барашка с луком, ветчиной и грибами, – твердо констатировал сержант. – И больше ничего.
Сульт вздохнул, признавая поражение:
– Знаю, вкус у вас отменный, Дерон. Так что спорить не стану. И спасибо за завтрак. Все очень хорошо.
– Было бы еще лучше, если бы его съели свежим, – укоризненно заметил Дерон и, фыркнув, удалился.
Маршал улыбнулся ему в спину и тут же нахмурился, вспомнив про запыхавшегося офицера.
– Капитан Броссар, если не ошибаюсь? Будете завтракать? – Сульт вытянул руку с ножом, указав на место в конце длинного стола. – Как дела у генерала Фуа?
Капитан Броссар был адъютантом Фуа, но ни завтрак, ни здоровье генерала сейчас не числились в списке его приоритетов. Он принес новости, и эти новости не могли ждать.
– Британцы, сир… они в семинарии.
Сульт уставился на капитана, еще не веря тому, что услышал:
– Британцы? Где они?
– В семинарии, сир.
– Но… но Кенел уверил меня, что на реке нет лодок! – запротестовал маршал.
Кенел был французским губернатором Порто.
– Их нет на южном берегу, сир. – Все имевшиеся на реке лодки давно вытащили из воды и сложили на набережной. – Тем не менее они как-то переправились. И уже заняли холм.
Сульт замер. Семинария располагалась на холме, под которым проходила дорога на Амаранте. Дорога, имевшая стратегическое значение, поскольку по ней осуществлялись поставки со складов в Испании, и она же связывала гарнизон в Порто с частями генерала Луасона на Тамеге. Перерезав дорогу, британцы смогли бы разделаться с французской армией по частям, а репутации маршала в глазах его собственных солдат был бы нанесен смертельный удар.
Отброшенный стул полетел на пол. Сульт поднялся.
– Передайте генералу Фуа мой приказ: сбросить британцев в реку! – проревел он. – Немедленно! Ступайте! Сбросить их в реку!
Через минуту в зале никого не осталось, кроме Кейт и Кристофера. Взглянув на мужа, Кейт увидела панику на его лице и ощутила прилив радости. Снова задрожали стекла и зазвенели хрустальные подвески на люстрах.
Британцы наступали.

* * *

– Ну и ну! Даже стрелки здесь! Вот уж Небесное благословение. А я и не знал, что здесь у нас еще и Девяносто пятый!
Говоривший был высоким, плотным мужчиной с круглым, пышущим здоровьем лицом и изрядной лысиной. Если бы не форма, его вполне можно было бы принять за дружелюбного фермера, и Шарп подумал, что он выглядел бы своим на рыночной площади какого-нибудь английского городка – у плетня, с упитанной овечкой и в ожидании начала торга.
– Вот тебе и Папаша Хилл, – сказал Харрис, подталкивая юного Пендлтона.
– Ну-ну, молодой человек, – прогремел генерал Хилл, – так и наказание заработать можно.
– Виноват, сэр, – покаялся Харрис, никак не ожидавший, что генерал его услышит.
– Прощаю только потому, что ты стрелок. И изрядный неряха, должен сказать. До чего докатится армия, если мы и внешний вид поддержать не можем, а? – Он сунул руку в карман, извлек пригоршню миндальных орехов и протянул Харрису. – Держи. Да в следующий раз языку воли не давай.
– Спасибо, сэр.
На крыше семинарии было теперь два генерала. Генерал Хилл, командир Первой бригады, прозванный за добродушие Папашей, присоединился к сэру Эдварду Педжету как раз в тот момент, когда вышедшие из восточного пригорода три батальона перестроились в две колонны, готовые двинуться в наступление на холм. Французы явно торопились, сержанты и капралы загоняли солдат в строй. Одна колонна должна была, по-видимому, наступать из долины в направлении главного входа семинарии, тогда как другая, формировавшаяся у дороги на Амаранте, могла бы ударить по северному флангу. Понимая, что британцы получают подкрепление с южного берега, французы выслали к реке артиллерийскую батарею с задачей потопить три баржи, и теперь колонны ожидали, когда артиллеристы откроют огонь, возможно надеясь, что пушкари, решив одну проблему, ударят и по семинарии.
Однако стоило французской батарее развернуться на берегу, как и британцы предприняли контрмеры, выдвинув на передовые позиции дюжину своих орудий, скрывавшихся прежде в тени в глубине террасы.
– Вот и пилюли для французов! – воскликнул генерал Хилл.
Первой выстрелила пятидюймовая гаубица, британская сестричка той, что бомбардировала Шарпа на холме в Вилья-Реал-де-Жедеш. Заряжалась она сферическим снарядом, изобретенным подполковником Шрапнелем. Применялся сей снаряд только британской армией, и секрет его тщательно оберегался. Помимо порохового заряда, в него закладывали мушкетные пули, которые и поражали врага вместе с кусками оболочки. Весь фокус заключался в том, чтобы снаряд взорвался в воздухе, при приближении к цели, и поражающие элементы несла дальше уже сила инерции. Разумеется, рассчитать момент взрыва и правильно обрезать огнепроводный шнур мог только опытный и искусный артиллерист. Пушкарь, стрелявший из гаубицы, оказался мастером своего дела. Пушка пальнула, отпрыгнула, снаряд пролетел над рекой, оставляя за собой хвостик дыма, и взорвался в двадцати футах от французской позиции примерно на такой же высоте. Последствия взрыва были ужасными: всех лошадей посекло осколками, все четырнадцать человек обслуги получили ранения или погибли, а само орудие просто слетело с лафета.
– О господи… – пробормотал генерал Хилл, моментально позабыв, с какой кровожадностью приветствовал только что появление своей артиллерии. – Бедняги…
Восторженные вопли британских и португальских солдат утонули в громе открывших огонь остальных орудий. Поскольку били они с более высокого южного берега, их снаряды и ядра наносили противнику страшный урон.
После первых же залпов французские канониры побросали свои пушки, бросили умирающих и покалеченных лошадей и пустились наутек, тогда как британские артиллеристы, поменяв прицел и развернув орудия, взялись обрабатывать ближайшую французскую колонну. Ядра пробивали спрессованную людскую массу, шрапнель косила фланги, и это уже походило на избиение.
Французские офицеры, видя, что лишились артиллерийской поддержки, погнали пехоту на склон. Ритм задавали находившиеся в центре колонн барабанщики. Передние шеренги прибавили шагу, несмотря на то что летящие навстречу ядра пронзали синий строй, оставляя за собой кровавые борозды. Солдаты кричали и умирали, но барабаны били все настойчивее, делая короткую паузу только для того, чтобы сотни глоток успевали прореветь: «Vive l’Empereur!»
Шарп видел колонны и раньше и каждый раз недоумевал – зачем? Британская пехота, идя в наступление против неприятельской пехоты, растягивалась двойной шеренгой, и каждый солдат имел полную возможность разрядить во врага мушкет. В случае же появления кавалерии шеренга трансформировалась в каре из четырех шеренг, но и опять-таки каждый солдат мог стрелять без каких-либо помех. У французов при наступлении колонной идущие в середине солдаты зачастую не успевали выстрелить даже по разу, поскольку им мешали передние.
Каждая из колонн имела примерно сорок человек в шеренге и двадцать в ряду. Используя такое построение, офицерам было легче контролировать новичков. К тому же на неопытного противника вид громадной людской массы действовал зачастую устрашающе. Но пускать колонну против красномундирников? Самоубийство.
– Vive l’Empereur! – выкрикивали французы под барабанный бой, хотя получалось у них это не слишком хорошо: как-никак колонна поднималась по крутому склону и люди уже запыхались.
– Боже, спаси нашего доброго короля Георга, – запел генерал Хилл на удивление чистым голосом, – и не стреляйте слишком высоко!
Услышав последние слова, солдаты на крыше заулыбались. Хэгмэн взял на мушку белобрысого офицера, лезшего на склон с саблей в руке. Стрелки расположились на северном крыле семинарии и противостояли той колонне, что не пострадала от британских пушек. К двум прежним батареям на южном берегу добавилась третья, но все вели огонь по другой колонне, так что остановить северную могли только винтовки и мушкеты. Португальцы заняли позицию у садовой стены, и народу там оказалось теперь так много, что на каждую бойницу приходилось по три, а то и четыре солдата. У некоторых на красных мундирах были зеленые обшлага и канты. Беркширцы. Значит, к семинарии прибыл весь Кентский полк.
– Целиться в офицеров! – крикнул Шарп. – Мушкеты, не стрелять! Приказ только для стрелков. – Стрелять из мушкета на таком расстоянии было бы бесполезной тратой пороха и пуль, а вот винтовки уже могли убивать. Он выждал еще секунду, набрал воздуху… – Огонь!
Выбранный Хэгмэном офицер дернулся, взмахнул обеими руками и выронил саблю. Другой офицер упал на колени и схватился за живот. Третий держался за плечо. Шедшие первыми переступили через трупы, и сразу по всей шеренге как будто прошла легкая дрожь – в нее ударили новые пули. Напуганные свистом пуль, французы запаниковали и открыли огонь по семинарии. От треска мушкетов закладывало уши. Дым раскатился по склону, как морской туман. Пули простучали по каменным стенам. Зазвенели, лопаясь, стекла. На несколько секунд наступающие скрылись за дымной завесой, но, выступив из нее, тут же попали под новый залп. Еще один офицер свалился на землю. Колонна разделилась, чтобы обойти одинокое дерево, и снова сомкнулась.
Вслед за стрелками Шарпа открыли огонь красномундирники и португальцы у садовой стены. К ним присоединились и те, что расположились на крыше и у окон семинарии. Трещали мушкеты, сгущался дым, пули валили идущих первыми, а следующие шеренги теряли темп и сплоченность, потому что старались не наступить на своих раненых товарищей.
– Стрелять ниже! – прокричал своим сержант из Баффов. – Не тратить попусту его величества свинец!
Подполковник Уотерс принес на крышу несколько фляжек с водой – у солдат, откусывавших патроны, быстро пересыхало во рту от входящей в состав пороха селитры, и они в промежутках между выстрелами успевали хватить по глотку.
Колонна, атаковавшая западное крыло семинарии, уже была рассеяна, причем самый страшный урон нанесли не винтовки и мушкеты, а ядра и снаряды британских пушек, бивших с южного берега. Артиллеристам редко выпадает случай пострелять по столь легкой цели, как поднимающаяся по крутому склону пехотная колонна, и они использовали возможность сполна, разрывая ее фланг буквально в клочья. Снаряды взрывались над головой, осыпая французов смертоносной шрапнелью, ядра прорубали в плотной массе кровавые просеки. В одном месте шрапнелью посекло сразу трех барабанщиков, в другом – мальчишке просто снесло голову ядром, и, когда их инструменты смолкли, пехотинцы как будто выдохлись и начали понемногу откатываться назад. С трех верхних этажей семинарии по ним ударили мушкеты. Казалось, громадное здание вспыхнуло – из всех окон повалил густой дым. Бойницы плевались огнем, пули терзали шеренги, и колонна сначала покатилась вниз быстрее, а потом и вовсе рассыпалась на охваченные паникой группки.
Некоторые из французов вместо того, чтобы искать спасения в домах на дальней стороне долины, домах, в которые даже теперь попадали ядра, домах, где трещали и ломались балки и где уже вспыхивали первые пожары, присоединялись к северной колонне, той, что не пострадала от британской артиллерии и продолжала наступление на семинарию. На ее долю выпало тяжкое испытание, но она как будто поглощала пули, а сержанты и капралы постоянно выталкивали кого-то вперед, чтобы заменить упавших и не оставлять брешей. Колонна шла упрямо, да только никто из французов, похоже, не подумал, что они будут делать, когда поднимутся на холм, а поднявшись, обнаружат, что никакой двери нет. Самым разумным было бы обойти семинарию сбоку и пытаться прорваться через ворота, ведущие в сад, но, когда первые шеренги увидели, что дальше идти некуда, они просто остановились и начали стрелять. Шарп почувствовал, как пуля прошила рукав. Слева от него недавно прибывший лейтенант из Нортгемптонширского полка с резким вздохом завалился на спину – пуля попала в лоб. Умер он еще до того, как упал, а потому выглядел странно умиротворенным. Народу на крыше было так много, что люди постоянно наталкивались друг на друга и, не имея возможности как следует прицелиться, стреляли наугад, в дым. Какой-то француз смело бросился к амбразуре, чтобы выстрелить через нее, но свалился, не добежав нескольких шагов. Шарп выстрелил всего один раз и потом только наблюдал за своими. Пендлтон и Перкинс, самые молодые, ухмылялись. Купер и Танг обслуживали Хэгмэна, заряжая и подавая ему винтовки, а старый браконьер спокойно, словно на охоте, укладывал французов каждым выстрелом.
Над головой просвистело ядро. Шарп обернулся и увидел, что французы развернули новую батарею на холме к западу. Стоявшую там часовню с колоколенкой заволокло дымом, и в следующее мгновение последняя рассыпалась – британские артиллеристы поразили «цель» с первого выстрела. Какой-то беркширец повернулся в ту же сторону, и пуля попала ему в рот, вышибла пару зубов и зацепила язык. Бедняга выругался неразборчиво и сплюнул кровь.
– Стреляй! – крикнул ему Шарп. – Не пялься на город! Стреляй!
Сотни французов палили из мушкетов вверх не глядя, и хотя бо́льшая часть пуль расплющилась о стену, некоторые находили цель. Додду попали в левую руку, но он продолжал стрелять. Какой-то красномундирник получил пулю в горло и захлебнулся кровью. Одинокое дерево на середине склона то и дело вздрагивало от пуль, теряя ветки, и последние зеленые листья кружились в сером дыму. Сержант из Баффов свалился с пулей в животе. И тут генерал Педжет послал людей с западной стороны крыши на северную.
– Отважные мерзавцы! – крикнул он Дэдди Хиллу, кивая в сторону французов.
– Им не устоять, Нед, – отозвался Хилл. – Не устоять!
Хилл был прав. Первые французы, осознав бессмысленность атаки, начали отходить. Сэр Эдвард, обрадованный столь легкой победой, подошел к парапету, чтобы взглянуть на отступающего противника, как вдруг пошатнулся и схватился за локоть. Шарп оглянулся – из разорванного рукава элегантного мундира торчала белая кость.
– Боже! – прохрипел Педжет, едва сдерживая боль.
Пуля не только раздробила локоть, но и прошла через мышцы. Генерал согнулся и побледнел.
– Отведите его вниз, – распорядился Хилл. – Ничего, Нед, все будет в порядке.
Педжет заставил себя выпрямиться. Подбежавший адъютант сорвал шейный платок и пытался перевязать руку, но генерал отмахнулся.
– Командуйте, – процедил он сквозь зубы Хиллу.
– Принял, – кивнул Хилл.
– Продолжать огонь! – заорал на своих Шарп.
Стволы винтовок раскалились так, что к ним невозможно было прикоснуться, да только сейчас важно было отогнать оставшихся французов к подножию холма и убить их как можно больше. Звук бегущих ног известил о прибытии еще одного подкрепления. Французские канониры еще пытались помешать переправе, но британская артиллерия решительно подавляла такого рода попытки, вынуждая французов забиваться в щели. Стоило нескольким смельчакам выскочить из укрытия и подбежать к стоящему на набережной орудию, как их тут же накрыло шрапнелью. Шесть или семь пушкарей были убиты и ранены, после чего уцелевшие скрылись в домах в конце пристани.
Огонь смолк как-то вдруг, и Шарп увидел, что французов на склоне больше нет. Повсюду валялись убитые и раненые, местами горела трава, и те, кто мог двигаться, убежали к дороге. Деревцо на склоне выглядело так, словно подверглось нашествию саранчи. Подпрыгивая на кочках, катился барабан. Сквозь дым Шарп разглядел французский флаг, но был ли на нем орел – разобрать не смог.
– Прекратить огонь! – скомандовал Хилл.
– Прочистить стволы! – крикнул Шарп. – Проверить кремни!
Французы вернутся. Он в этом не сомневался. Они вернутся.

Глава девятая

Все больше и больше народу собиралось в семинарии. Подошли и несколько десятков простых португальцев с охотничьими ружьями. Командовал ими полный священник с древним мушкетоном, наподобие тех, которыми вооружают театральных кучеров, готовящихся отразить нападение разбойников на большой дороге. Красномундирники развели внизу костер и принесли наверх несколько баков с горячим чаем и кипятком. Чай прочищал глотки, а водой промывали стволы от накопившегося нагара. Подняли и десять ящиков с боеприпасами. Харпер набрал целый кивер патронов, которые были похуже тех, которыми он обычно пользовался, но могли сойти за неимением лучшего.
– Это еще не нужда, сэр, – приговаривал он, раскладывая патроны на парапете, у которого стояли винтовки и шомпола.
Французы собирались в низине к северу от семинарии. Шарп думал, что на их месте доставил бы туда пару мортир, да только противник пока об этом не догадался. Или, может быть, все мортиры находились далеко от места событий и охраняли подступы с моря, а перебросить их просто не успели.
В северной садовой стене пробили еще несколько амбразур, а двое красномундирников подкатили пару тачек и приставили их к воротам, чтобы стрелять поверх стены.
Харрис принес Шарпу кружку чая и, убедившись, что рядом никого нет, достал из патронной сумки холодную куриную ножку:
– Подумал, сэр, что вам тоже надо бы подкрепиться.
– Ты где ее взял?
– Нашел, сэр, – туманно пояснил Харрис. – И для сержанта кое-что найдется.
Он протянул вторую ножку Харперу, с ловкостью фокусника извлек куриную грудку для себя, смахнул прилипший порох и жадно вцепился в нее зубами.
Голод не тетка, и ножка выглядела такой соблазнительной.
– Так откуда это? – спросил он еще раз.
– Думаю, сэр, со стола генерала Педжета, – признался Харрис, – но он, кажется, потерял аппетит, сэр.
– Похоже на то, – согласился Шарп и посмотрел на Харпера. – Как думаешь, Пэт, не пропадать же такой вкусности, а? – Он повернулся на звук барабана и увидел, что французы снова выстраивают колонну, но на этот раз на северной стороне от семинарии. – По местам! – Косточки полетели в сад. Теперь французы прихватили несколько лестниц, взятых, должно быть, из тех домов, что разбили британские пушки. – Когда пойдут, цельтесь в тех, что с лестницами.
Лейтенант не верил, что французы смогут подойти к садовой стене вплотную, однако ж лучше подготовиться заранее. Большинство его стрелков воспользовались затишьем, чтобы прочистить винтовки и зарядить их завернутыми в кожу пулями, а это означало, что первые выстрелы будут особенно точными. Потом, если неприятелю удастся приблизиться, точностью придется пожертвовать в угоду скорострельности. Шарп тщательно забил пулю, но еще не успел поставить на место шомпол, как к нему подошел генерал Хилл.
– Никогда не стрелял из винтовки.
– Почти то же самое, сэр, что и из мушкета, – смущенно ответил лейтенант.
– Разрешите? – Генерал протянул руку, и Шарп подал ему винтовку. – Красивая, – грустно сказал Хилл, поглаживая приклад. – И намного удобнее мушкета.
– Отличное оружие, – с жаром заверил его Шарп.
Хилл поднял штуцер, прицелился и уже вроде бы собирался взвести курок, потом вздохнул, покачал головой и вернул оружие лейтенанту.
– Хотелось бы попробовать, да ведь если промахнусь, об этом узнает вся армия, а? Я этого не переживу.
Говорил генерал громко, и Шарп понял, что стал невольным участником небольшого представления. Хилла не интересовала винтовка – он просто хотел отвлечь людей от тревожных мыслей. А заодно и польстил им, признав, что не умеет делать то, что делают они. И действительно, солдаты уже ухмылялись. Шарп задумался. Генерал Хилл показал, как можно поднять настроение людей, и Шарп восхищался им. Но восхищался он и сэром Артуром Уэлсли, который никогда бы не снизошел до такого спектакля. Люди для сэра Артура словно и не существовали, но зато дрались как черти, чтобы заслужить его сдержанное одобрение.
Шарп никогда особенно не задумывался над тем, почему одни рождаются офицерами и джентльменами, а другие нет. Он перескочил разделяющую их пропасть, да только вот система совсем не стала от этого менее несправедливой. Впрочем, жаловаться на несправедливость мира это примерно то же самое, что ворчать на солнце, которое бывает слишком жарким, или винить ветер в том, что он меняет порой направление. Несправедливость была всегда и всегда будет, а чудом Шарп считал уже то, что некоторые, вроде Хилла и Уэлсли, получив богатства и привилегии через незаслуженные преимущества, сумели-таки достичь высот в избранных областях и превзойти других. Не все генералы хороши, многие просто плохи, но Шарпу везло – он служил под началом людей, знавших свое дело. Ему было наплевать, что сэр Артур Уэлсли сын аристократа, что его продвижение по карьерной лестнице обеспечивалось деньгами и что забота о людях столь же свойственна ему, как адвокату понятие милосердия. Главным было другое: длинноносый засранец умел побеждать.
Сейчас важно было отбить атаку тех вот собравшихся внизу французов. Колонна, намного больше первой, тронулась с места, подгоняемая барабанным боем. Французы кричали, ободряя друг друга и, возможно, находя дополнительное мужество в том факте, что британские пушки не могли достать их с другого берега. Но тут, к радости британцев, выпущенный из гаубицы снаряд взорвался прямо перед центром колонны. Артиллеристы били вслепую, наугад, перебрасывая снаряды через семинарию, однако делали это настолько хорошо, что после первого же выстрела восторги французов приутихли.
– Бьем только из винтовок! – предупредил Шарп. – Стрелять без команды. Хэгмэн! Видишь того верзилу с саблей?
– Вижу, сэр.
Хэгмэн слегка переменил положение, прицелившись в высокого офицера, гордо вышагивающего впереди и, похоже, совсем не думающего о том, какую отличную мишень он собой представляет.
– Не забывайте про лестницы, – напомнил Шарп остальным и, шагнув к парапету, поставил ногу на карниз, поднял штуцер и прицелился в солдата с лестницей.
Целился он в голову с таким расчетом, что пуля попадет в живот или пах. Ветер бил в лицо и отклонить пулю не мог. Шарп выстрелил, и дым мгновенно застелил глаза. Сразу за ним выстрелил Хэгмэн, а потом открыли огонь и остальные. Мушкеты пока молчали. Шарп прошел влево, туда, где дыма было меньше, и сразу увидел, что высокого офицера с саблей уже нет, как нет вообще никого, кому было суждено попасть под пулю. Колонна прошла по раненым и убитым. И только брошенную лестницу подхватил кто-то из третьей или четвертой шеренги. Он опустил руку в сумку, нашел патрон и начал перезаряжать.
Шарп не смотрел на винтовку. Пальцы сами делали то, что нужно, то, что они делали тысячи раз. Перезарядить штуцер он мог бы и с закрытыми глазами, и во сне. В саду ударил первый мушкет. И тут же затрещали остальные – стреляли и через бойницы внизу, и из окон, и с крыши. Семинарию снова заволокло дымом. Над головой прошелестел снаряд, да так низко, что Шарп невольно пригнулся. Грохнул взрыв. Начинка из мушкетных шариков и пуль хлестнула по шеренгам. В семинарии, под защитой каменных стен, собралось к тому времени около тысячи человек, и все они видели перед собой открытую цель, не попасть в которую было труднее, чем попасть. Шарп выстрелил еще раз и прошелся за спинами своих стрелков. Слэттери требовался новый кремень – он его получил. У Додда лопнула пружина – Шарп выдал ему винтовку Уильямсона, которую после ухода из Вилья-Реал-де-Жедеш носил Харпер. Неприятельские барабаны звучали все ближе, и первые французские пули застучали по стенам семинарии. Шарп зарядил винтовку.
– Палят наугад! – крикнул он. – Не спешить! Выбирать цели!
Последнее было не так-то легко из-за повисшего над склоном дыма. Потом налетевший ветерок разорвал завесу, и в просветах показались синие мундиры. Французы были так близко, что Шарп различал их лица. Он выбрал ветерана с длинными усами, спустил курок, но из-за дыма не увидел, попал в усача или нет.
Битва грохотала. Не утихая трещали мушкеты, тяжело ухали барабаны, громко рвались над головой снаряды, а снизу доносились крики боли и отчаяния. За спиной у Харпера упал с пробитой головой красномундирник, и кровь все шла и шла, собираясь в лужицу, пока сержант не оттащил раненого от парапета, оставив за ним красный след. Где-то далеко, наверное на южном берегу, оркестр заиграл марш, и Шарп поймал себя на том, что отбивает ритм прикладом. Неподалеку ударился о стену шомпол, – наверное, какой-то новичок запаниковал и поспешил спустить курок, позабыв вытащить его из дула. Шарп вспомнил, как во Фландрии, в его первом бою, у одного парня произошла осечка, а он продолжал перезаряжать и спускать курок, и когда потом мушкет разобрали, то обнаружили в стволе целых шестнадцать зарядов. Как же звали того парня? Кажется, он был из Норфолка, хотя и оказался в Йоркширском полку. Имя вертелось на языке, но не давалось, и Шарпа это раздражало. Пуля шмыгнула над ухом, другая расплющилась о парапет. Внизу, в саду, португальцы не целились, а просто просовывали мушкет в амбразуру, спускали курок и уступали место другому. Появились в саду и зеленые куртки – похоже, рота из 60-го, приданного бригаде Хилла. Чем палить впустую через бойницы, подумал Шарп, залезли б лучше на крышу, толку б было больше. Одинокое деревцо тряслось от пуль, словно под ураганом; ни одного листочка на нем не осталось, и голые ветки постоянно дергались.
Зарядив винтовку, Шарп увидел у садовой стены группку солдат в синих мундирах и выстрелил в них. Воздух наполнился свистом пуль. Черт бы их побрал, почему они не отступают? Несколько смельчаков-французов попытались прорваться к большим воротам, но их заметили артиллеристы с южного берега – ударила пушка, грохнул снаряд, на оштукатуренную стену щедро плеснуло красным. Стрелки морщились, загоняя пули в забитые пороховым нагаром стволы. Времени хватало только на то, чтобы заряжать и стрелять. Французы поступали точно так же. Сумасшедшая дуэль затягивалась, и, глядя поверх дыма за долину, Шарп видел движущуюся из города лавину синей пехоты.
Двое парней таскали на крышу ящики с боеприпасами.
– Свежий свинец! – кричали они на манер лондонских уличных торговцев. – Кому свежий свинец? Свежий порох!
Один из адъютантов Хилла выставлял на парапет фляжки с водой; сам генерал стоял рядом с красномундирниками, чтобы все видели – он не уклоняется от опасности. Перехватив взгляд Шарпа, генерал состроил гримасу, словно показывая, что работа оказалась не такой уж простой.
На крыше становилось тесно. Вместе с другими поднялась и стрелковая рота 60-го, командир которой, должно быть, понял, что его ребятам не место во дворе. Дружески кивнув Шарпу, он расставил своих людей вдоль парапета. Огневая мощь обороняющихся возросла, тем не менее французы все так же упрямо давили и давили, словно рассчитывая пробить камень мушкетным огнем. Им даже удалось бросить лестницы на садовую стену, но смельчаки замешкались наверху – их схватили, стащили и забили до смерти прикладами. Семь мертвых красномундирников лежали на дорожке со скрюченными руками и застывающей и чернеющей кровью на ранах, и еще больше убитых британцев было в коридорах семинарии, куда их переносили от окон, по которым палили отчаявшиеся французы.
Новая колонна поднималась по склону по следам первой, но хотя выглядела она весьма воинственно, на самом деле ее появление, о чем не догадывались обороняющиеся, было проявлением слабости французов. Испытывая нехватку сил, Сульт бросил в наступление всю имевшуюся в городе пехоту, и горожане, впервые с конца марта ощутившие свободу, устремились к реке и стали вытаскивать арестованные неприятелем лодки. Небольшая флотилия крошечных суденышек уже пересекала реку поблизости от взорванного понтонного моста, держа курс на Вилья-Нова-де-Гайя, где их подкарауливала бригада гвардейской пехоты.
Гвардейцев не ждал никто, ни Сульт, ни красномундирники, и когда они появились у восточной окраины города – это стало сюрпризом для всех. К этому времени вторая колонна достигла середины смертоносного склона, и по ней били все – с крыши, из окон, со стен. Такой же шум Шарп слышал при Трафальгаре, где едва не оглох от грома корабельных орудий. Здесь звуки были другие – пронзительные, режущие, свистящие, – и, сливаясь вместе, они напоминали один долгий, непрерывный, истошный крик. Верхняя часть склона пропиталась кровью, и выжившие французы прятались от пуль за телами своих убитых товарищей. Барабанщики еще пытались вдохнуть жизнь в захлебнувшееся наступление, но тут французский сержант предостерегающе закричал и вытянул руку. Дым рассеялся, и французы увидели наступающую им во фланг через долину гвардейскую бригаду.
Увидели и… побежали. Эти люди храбро сражались, наступая с мушкетами против каменных стен, а теперь вдруг запаниковали, забыли о дисциплине и рванули к дороге на Амаранте. Другие, кавалеристы и артиллеристы в том числе, бежали из верхней части города, спасаясь от красномундирников и жаждущих мести горожан. Последние рыскали по улицам и переулкам, нападая на раненых и отставших с ножами и дубинками.
Крики и вопли наполнили улицы Порто, зато в семинарии наступила непривычная тишина.
– За ними! – крикнул, сложив руки, генерал Хилл. – За ними! Не отпускать! Добить!
– Стрелки! Ко мне! – скомандовал Шарп. С его людей хватит. Врага пусть преследуют другие, а им пора отдохнуть. – Почистить оружие!
Стрелки собирались у парапета, поглядывая вниз, где строились, собираясь идти на восток, красномундирники и стрелки из Первой бригады. На крыше осталось с десяток убитых. Длинные кровавые полосы указывали, откуда притащили того или иного бедолагу. Дым понемногу рассеивался, открывая склон, усеянный телами французов и брошенными мушкетами и ранцами. Между двумя забрызганными кустами крестовника полз раненый. Пес обнюхивал труп. Запах смерти привлек воронов, и черные птицы уже кружили над склоном, расправив сильные крылья. Из ближайших домов спешили женщины и дети – чистить карманы, снимать с убитых форму. Раненый попытался уползти от девчушки лет одиннадцати, но она достала разделочный нож, полоснула несчастного по горлу и скорчила физиономию, когда на колено брызнула его кровь. Ее младшая сестренка тащила за собой шесть мушкетов. Кое-где от пыжей загорелась трава. Толстенький португальский священник с мушкетоном оглядел склон и осенил крестом людей, которых помогал убивать.
Выжившие французы в панике бежали.
Власть в Порто снова менялась.

* * *

На каминной полке в гостиной «Прекрасного чертога» лежало письмо, адресованное Ричарду Шарпу. Чудом было уже то, что оно вообще сохранилось, потому что, когда во второй половине дня здесь обосновались британские артиллеристы, они первым делом поломали мебель, чтобы развести огонь, и письмо пошло бы на растопку – в конце концов, лучшего материала не найти, – но прибывшему в последнюю минуту капитану Хогану удалось завладеть бумагой до того, как ее поглотил огонь. Капитан искал Шарпа и, думая, что лейтенант мог оставить записку, спросил пушкарей, не нашли ли они в доме каких-нибудь посланий.
– Здесь, парни, живут англичане, – сказал он артиллеристам, открывая незапечатанное письмо, – так что не забывайте вытирать ноги и прибирайте за собой. – Капитан пробежал глазами по строчкам и задумался. – Вы здесь офицера из Девяносто пятого, случайно, не видели? Нет? Ладно. Если увидите, передайте, чтобы шел в Паласио-дас-Карранкас.
– Куда, сэр?
– Большое здание на холме. Там теперь у нас штаб.
О том, что Шарп жив, Хоган узнал из разговора с подполковником Уотерсом, рассказавшим об утренней встрече с ним, но сколько капитан ни бродил по улицам, успехом поиски не увенчались, а потому теперь за неуловимым стрелком отправили двух ординарцев.
Через Дору уже перекинули новый понтонный мост. Город праздновал освобождение с флагами, музыкой и вином. Захваченных в плен французов заперли в складских помещениях, а неприятельские пушки выставили на набережной, где над задержанными врагом британскими торговыми судами снова развевались их собственные флаги. Армия маршала Сульта ушла на восток, к мосту у Амаранте, не так давно захваченному французами. К несчастью для себя, Сульт не знал, что генерал Бересфорд, недавно назначенный командующим португальской армией, отбил мост и поджидает неприятеля.
– Если они не смогут переправиться у Амаранте, то куда пойдут дальше? – Вопрос прозвучал из уст сэра Артура Уэлсли в голубой приемной Паласио-дас-Карранкас, где Уэлсли и его штаб обедали тем, что было, наверное, приготовлено для маршала Сульта и ожидало его на теплой плите. Обед состоял из барашка, против которого сэр Артур нисколько не возражал, вот только вкус безнадежно портили лук, ветчина и белые грибы. – А я-то думал, что у французов есть вкус, – проворчал он и послал ординарца за бутылкой уксуса.
Полив мясо уксусом и решительно отодвинув ненавистные грибы и лук, генерал отведал полученное блюдо и пришел к выводу, что в таком виде его есть можно.
После того как с ужином было покончено и тарелки убрали со стола, офицеры сели потеснее, а капитан Хоган расстелил собственноручно составленную карту.
– Они, конечно, захотят уйти в Испанию. – Палец сэра Уэлсли скользнул по карте. – Но как?
Он полагал, что на вопрос ответит подполковник Уотерс, но Уотерс не бывал в северной части страны, а потому кивнул капитану Хогану, самому младшему по званию из присутствующих. До вторжения Сульта Хоган провел две недели в Трас-ос-Монтес, неприветливых горах с петляющими тропинками вместо дорог, стремительными реками и немногочисленными узкими мостами. Португальские войска уже двинулись в горы, чтобы отрезать французов от этих мостов и таким образом не позволить им выйти к дорогам, по которым они могли бы вернуться к своим крепостям в Испании. Капитан постучал пальцем по пустому месту на карте севернее дороги из Порто в Амаранте.
– Если Амаранте взят, сэр, и если наши союзники возьмут завтра Брагу, – Хоган посмотрел на сэра Уэлсли, который раздраженно кивнул, – то Сульт попадает в очень сложное положение. Ему ничего не останется, как только идти через Сьерра-де-Санта-Каталина, а там на карете не проедешь.
– Что здесь? – спросил Уэлсли, хмуро взирая на белое пятно.
– Козьи тропы, волки, стежки, овраги и очень сердитые крестьяне, – ответил Хоган. – Отсюда, – капитан перенес палец к северу от Сьерра-де-Санта-Каталина, – начинается вполне сносная дорога, по которой они смогут вернуться домой. Чтобы добраться до этой дороги, им придется бросить повозки, пушки, кареты – короче, все, что нельзя унести на себе или на муле.
Над городом прогремел гром. Первые капли несмело постучали в стекла. Налетел ветер. Дождь вдруг зашумел, ударил по террасе.
– Чертова погода! – проворчал Уэлсли, понимая, что дождь помешает преследовать французов.
– Она и для них такая же, сэр, – заметил Хоган.
– К черту!
Уэлсли еще не решил, нравится ему или нет этот капитан, доставшийся в наследство от Крэдока. Во-первых, Хоган был ирландцем, служа генералу напоминанием о том, что его и самого угораздило родиться в Ирландии. Во-вторых, капитан определенно не принадлежал к знати, а Уэлсли любил, что его окружали выходцы из аристократических семей. Тем не менее, признавая последнее обстоятельство за предрассудок, генерал постепенно начал склоняться к тому, что его картограф – офицер вполне компетентный. Да и подполковник Уотерс, мнение которого Уэлсли ценил, отзывался об ирландце исключительно тепло.
– Итак, – подвел итог главнокомандующий, – противник на дороге между Порто и Амаранте. Вернуться они не могут, поскольку здесь мы. Если пойдут вперед, наткнутся на Бересфорда. Остается одно направление – на север, в горы. А куда потом?
– Сюда, сэр, на эту дорогу. – Хоган поднес к карте карандаш. – Она идет из Браги в Чавес, и если ему удастся проскочить мимо Понте-Нова и достичь Руйваенша… эта деревушка вот здесь… то дальше он пойдет вот по этой дороге, – карандаш пополз по карте, – пересечет горы, спустится к Монталегре, а оттуда рукой подать до границы.
Все офицеры сгрудились у карты, и лишь один человек, хрупкий мужчина в элегантном цивильном платье, не выказал к происходящему ни малейшего интереса. Более того, вытянувшись лениво в кресле, он всем своим видом демонстрировал оскорбительное равнодушие к обсуждаемой теме и даже легкое презрение ко всем этим скучным разговорам о картах, дорогах, холмах и мостах.
– Дорога эта, – продолжал Хоган, ведя карандаш от Понте-Нова к Монталегре, – сущий ад, сэр. Поворот на повороте. Вы проходите пять миль, а продвигаетесь только на одну. К тому же ее пересекают две речушки, очень быстрые, в глубоких ущельях. Следовательно, мосты тоже высокие, и, если португальцам удастся их перекрыть, мусью Сульт, сэр, окажется в западне.
– Что ж, будем надеяться, Господь на стороне наших союзников.
Сэр Уэлсли хмуро посмотрел в окно, опасаясь, что дождь помешает португальцам перерезать дороги, по которым враг сможет ускользнуть в Испанию. План заключался в том, чтобы португальцы прошли дальше и устроили засаду, а британцы выступили в роли загонщика зверя и направили французов на португальские пушки. Уэлсли посмотрел на карту:
– Сами нарисовали, Хоган?
– Сам, сэр.
– Она надежна?
– Надежна, сэр.
Сэр Артур хмыкнул. Если бы не погода, он добил бы Сульта, но дождь затруднял преследование. А раз так, то чем раньше начать погоню, тем лучше. Приказав адъютантам готовить армию к выступлению на рассвете, генерал зевнул и уже собрался распустить всех на ночь, когда дверь распахнулась и в комнату вошел стрелок – в мокрой, грязной форме и очень сильно небритый. Увидев генерала Уэлсли, он вроде бы удивился и по привычке вытянулся по стойке смирно.
– Боже… – устало вздохнул главнокомандующий.
– Полагаю, сэр, вы знаете лейтенанта Шарпа… – начал Хоган.
– Конечно, я его знаю, – перебил капитана Уэлсли, – только вот хотелось бы также знать, какого дьявола он здесь делает? Насколько мне известно, Девяносто пятого тут нет.
Хоган убрал подсвечники с уголков карты, и большой лист свернулся в трубку.
– Позвольте объяснить, сэр. Я встретил лейтенанта, когда он блуждал со своими людьми в Северной Португалии, и взял под свою опеку. С тех пор лейтенант постоянно сопровождал меня в поездках вдоль границы. Без него я бы с французскими патрулями не справился. Мистер Шарп, сэр, оказал мне огромную помощь.
Слушая объяснение Хогана, Уэлсли молча смотрел на Шарпа.
– Так вы заблудились и отстали от полка? – холодно спросил он.
– Нас отрезали, сэр.
– Во времена отступления к Ла-Корунье?
– Так точно, сэр.
Вообще-то, они отступали к Виго, да только разница была невелика, и Шарп давно понял, что отвечать на вопросы начальства надо как можно короче.
– В таком случае где же вы были последние несколько недель? – язвительно поинтересовался генерал. – Отсиживались?
– Так точно, сэр, – ответил Шарп, и находившиеся в комнате офицеры замерли – дохнуло высокомерием и дерзостью.
– Я, сэр, поручал найти одну англичанку, которая потерялась, – поспешил вмешаться капитан Хоган. – Если точнее, я приказал ему сопровождать подполковника Кристофера.
При упоминании этого имени некоторые вздрогнули, как от удара хлыстом. Никто не издал ни звука, зато развалившийся в кресле молодой человек, удивленно открывший глаза, когда прозвучало имя Шарпа, теперь приподнялся, и на лице его отразился живой интерес. Был он болезненно худ и бледен, будто избегал солнца, и во всем его облике, манерах и движениях проступало что-то мягкое, скрытное, почти женское. Платье его, весьма элегантное, больше подошло бы лондонским гостиным или парижским салонам, но здесь, в окружении небритых офицеров в нестираной форме, этот франт выглядел как избалованная собачонка среди борзых.
– Подполковник Кристофер, – нарушил тишину Уэлсли, – так вы были с ним?
– Оставаться с ним, сэр, мне приказал генерал Крэдок, – четко ответил Шарп и, достав из сумки приказ, положил его на стол.
Уэлсли и не взглянул на бумажку.
– Какого черта? Чем тут занимался Крэдок? – бросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Кристофер даже в армии не числится. Чертов лизоблюд из Форин-оффис! – Последние слова адресовались бледному молодому человеку, который вместо ответа лишь помахал небрежно белой ручкой. Взгляд его при этом пересекся с взглядом Шарпа, и небрежный жест обратился в приветственный. И лишь тогда Шарп понял, что видит перед собой самого лорда Памфри, с которым познакомился некоторое время назад в Копенгагене. Его светлость занимал какой-то непонятный, загадочный и важный пост в Форин-оффис. Объяснить свое пребывание в Порто Памфри, если бы и захотел, не успел, поскольку Уэлсли схватил со стола приказ генерала Крэдока, пробежал его глазами и швырнул на стол:
– И что именно приказал вам Кристофер?
– Оставаться в местечке, называемом Вилья-Реал-де-Жедеш, сэр.
– Для чего?
– Чтобы погибнуть, сэр.
– Чтобы погибнуть?
В голосе сэра Артура явственно прозвучали опасные нотки. Генерал знал, что Шарп может быть дерзким до наглости, и, хотя стрелок спас когда-то ему жизнь, был готов в любой момент поставить нахала на место.
– Он привел в деревню французов, сэр. И они атаковали нас.
– Насколько я вижу, без особого успеха, – саркастически прокомментировал Уэлсли.
– Без особого, сэр, – согласился Шарп. – Но их было двенадцать сотен, сэр, а нас только шестьдесят.
Он не стал ничего добавлять, и в комнате снова воцарилась тишина – каждый подсчитывал соотношение. Двадцать к одному. Небо за окном расколола молния, вслед за ней раскатился гром.
– Двенадцать сотен, Ричард? – спросил Хоган с ноткой сомнения, как бы предлагая Шарпу поправить цифру в сторону уменьшения.
– Может, больше, сэр, – твердо ответил Шарп. – Нас атаковал Тридцать первый линейный, но их поддерживали драгуны и одна гаубица. – Он снова замолчал, однако тут же вспомнил, что не отдал должного союзникам, и снова повернулся к Уэлсли. – Со мной, сэр, был лейтенант Виченте из Восемнадцатого португальского полка и тридцать его парней. Они очень нам помогли, сэр. К сожалению, лейтенант Виченте потерял двоих, и я тоже пару, сэр. Один из моих солдат дезертировал, сэр. Виноват.
На сей раз пауза затянулась до неприличия долго. Все смотрели на Шарпа, а Шарп пытался сосчитать свечки на столе. В конце концов вмешаться пришлось лорду Памфри:
– Вы сказали, лейтенант, что мистер Кристофер привел французов и те атаковали вас?
– Так точно, сэр.
– А может быть, все обстояло наоборот? – Лорд Памфри улыбнулся. – Может быть, это они привели его?
– Он привел их, – с нажимом повторил Шарп. – А потом еще имел наглость заявиться на холм и рассказывать, что война закончилась, что нам нужно спуститься и довериться французам.
– Спасибо, лейтенант, – с преувеличенной любезностью промолвил лорд Памфри.
На этот раз молчание длилось недолго – подполковник Уотерс прочистил горло.
– Позвольте напомнить, сэр, – негромко сказал он, – что именно лейтенант Шарп предоставил нам этим утром средства для переправы.
Иначе говоря, Уотерс давал понять генералу, что тот мог бы выказать герою свою благодарность.
Но сэр Артур Уэлсли был не в том настроении, чтобы выказывать благодарность. Генерал продолжал сверлить лейтенанта взглядом, и тогда капитан Хоган вспомнил про письмо, обнаруженное им в «Прекрасном чертоге», и вытащил его из кармана.
– Это вам. – Он протянул сложенный листок Шарпу. – Запечатано не было, поэтому я позволил себе прочитать.
Шарп развернул письмо и, поскольку оно состояло из одной строчки, прочитал вслух:
– «Он уходит с французами и вынуждает меня сопровождать его, хотя я и не хочу».
Письмо было написано явно в спешке и подписано Кейт.
– «Он», полагаю, означает Кристофер? – спросил Хоган.
– Да, сэр.
– Значит, причина отсутствия мисс Сэвидж дома… это подполковник Кристофер?
– Да, сэр.
– И она…
– Она вышла за него, – сказал Шарп.
Лорд Памфри удивленно посмотрел на него.
– Несколько недель назад, – обратившись к сэру Артуру, сказал Хоган, – подполковник Кристофер обхаживал мать мисс Сэвидж.
– Эта романтическая чушь поможет нам понять, чем занимается Кристофер? – осведомился генерал, не скрывая недовольства.
– Забавно, если не сказать больше. – Лорд Памфри поднялся из кресла, смахнул с рукава невидимую пылинку и улыбнулся Шарпу. – Так вы сказали, Кристофер женился на девушке?
– Да, сэр.
– Какой плохой мальчик. – Лорд Памфри со счастливым видом покачал головой. – Дело в том, что он уже женат. – Его светлость явно наслаждался возможностью сделать шокирующее заявление. – Десять лет назад женился на Пирс Кортнелл, пребывая в счастливой уверенности, что она имеет восемь тысяч годового дохода, но обманулся – бедняжка не стоила и шести пенсов. Брак, насколько я слышал, не самый удачный. Позвольте заметить, сэр Артур, что сообщенные лейтенантом Шарпом новости позволяют ответить на вопрос об истинных целях подполковника Кристофера.
– Вот как? – удивился генерал.
– Кристофер не решился бы на двоеженство, если бы рассчитывал вернуться в Англию или остаться в свободной Португалии. Что касается Франции… Или Португалии, управляемой Францией… Кто знает? Французам нет никакого дела до того, сколько жен у него осталось в Лондоне.
– Но вы ведь сказали, что он хочет вернуться.
– Я лишь высказал предположение, – поправил генерала лорд Памфри. – Если он увидит, что мы берем верх, то, несомненно, попытается вернуться и в таком случае, что также несомненно, будет отрицать факт женитьбы на мисс Сэвидж.
– У нее может быть другое мнение на сей счет, – сухо заметил Уэлсли.
– Если только она доживет до того, чтобы его высказать, в чем я сомневаюсь, – парировал Памфри. – Нет, сэр, ему доверять нельзя. Смею заметить, что мои хозяева в Лондоне были бы крайне признательны, если бы вы освободили его от службы.
– Так вот чего вы хотите?
– Этого не я хочу, – возразил Памфри с неожиданной для человека столь хрупкой наружности твердостью и силой. – Этого хочет Лондон.
– Вы так уверены? – холодно спросил Уэлсли, явно недовольный вмешательством представителя нелюбимого им Министерства иностранных дел.
– Он знает кое-что такое, что может серьезно нам навредить, – признал Памфри. – В частности, шифры министерства.
Уэлсли рассмеялся – звучно, по-лошадиному:
– Скорее всего, он уже выдал их французам.
– Сомневаюсь, сэр. – Памфри покачал головой и слегка нахмурился, рассматривая свои ногти. – Обычно лучшую карту придерживают до последнего. А в конце Кристофер попытается с кем-то сторговаться – либо с нами, либо с французами. Должен заметить, что оба варианта правительство его величества считает неприемлемыми.
– Что ж, в таком случае предоставляю вам решать его судьбу, – с очевидным неудовольствием заявил сэр Артур, – а для грязной работы можете воспользоваться услугами капитана Хогана и лейтенанта Шарпа. Что касается меня, то я отправляюсь спать.
Он коротко кивнул присутствующим и покинул комнату. За ним, собрав со стола ворох бумаг, последовали адъютанты.
Лорд Памфри взял со стола графин с белым вином и, вернувшись к своему креслу, опустился в него с картинно-жалобным вздохом:
– У меня от сэра Артура порой поджилки трясутся. Скажите, Ричард, вы действительно спасли ему жизнь в Индии?
Шарп промолчал, и за него ответил Хоган:
– Поэтому он и обращается с ним подобным образом. Носатый черт не может признаться, что обязан кому-то чем-то, а уж тем более такому отъявленному мерзавцу, как Шарп.
Памфри зябко повел плечами:
– Знаете, чего у нас, в Форин-оффис, больше всего не любят? Ездить в другие страны. Они все такие некомфортные. Но ничего не поделаешь, и раз уж я здесь, то давайте займемся нашими делами.
Шарп прошел к окну – за стеклом лил не переставая дождь.
– И что мне нужно делать? – спросил он.
Лорд Памфри налил в бокал вина.
– Если не вдаваться в подробности, Ричард, то ваши обязанности довольно просты: вам нужно всего лишь найти мистера Кристофера и… – Он не закончил предложение, но выразительно провел пальцем по горлу – жест, как в зеркале, отразился в темном стекле окна.
– Этот Кристофер, кто он вообще такой? – спросил Шарп.
– Он был толкачом в Министерстве иностранных дел, Ричард, – ответил Памфри, неодобрительно качая головой. – Ловким, надо отдать должное, толкачом. – Толкачом называли человека, который, участвуя в охоте, пробивался в голову партии за счет силы и наглости, расталкивая других охотников. – Тем не менее ему сулили большое будущее при условии отказа от стремления излишне усложнять дела. Его, видите ли, постоянно тянет к каким-то интригам. Форин-оффис в силу необходимости занимается секретными вопросами, и здесь на первое место выходит не авантюризм, а надежность и точный расчет. Тем не менее общее мнение склонилось к тому, что наш герой обладает всеми качествами, чтобы стать первоклассным дипломатом, и в прошлом году его отправили сюда для оценки степени готовности португальцев продолжать войну. Ходили слухи, к счастью совершенно безосновательные, что многие, особенно на севере, питают симпатии к французам, и Кристоферу поручили проверить эти утверждения.
– А разве посольство не могло само сделать такую работу? – поинтересовался Хоган.
– Незаметно – нет. К тому же такого рода исследования легко могли вызвать недовольство и даже оскорбить страну, которая, что бы там ни говорили, является нашим старейшим союзником. Есть и еще одно обстоятельство. Попробуйте отправить на сбор подобного рода данных посольского работника, и люди будут говорить то, что, как они полагают, ему хочется услышать. Кристофер выступал под видом английского джентльмена, путешествующего по стране. И вот тут-то у него появился план. Генерал Крэдок проявил редкую недальновидность, представив его к офицерскому званию, после чего Кристофер и начал претворять замысел в жизнь. – Лорд Памфри скользнул взглядом по потолку, расписанному изображениями веселящихся божеств и танцующих нимф. – Подозреваю, что в этом забеге мистер Кристофер делал ставки не на одну лошадку. Нам известно, что он поощрял мятеж, но у меня есть основания полагать, что он же мятежников и предал. Содействием заговорщикам Кристофер хотел убедить нас, что действует в наших интересах, а благодаря предательству заслужил уважение французов. Похоже, решил, что в любом случае останется на стороне победителей. Но конечно, его главная интрига – разбогатеть за счет Сэвиджей, матери или дочери. – Памфри лучезарно улыбнулся. – Всегда восхищался двоеженцами. Я бы не вынес и одной жены, а некоторые справляются с двумя!
– Вы вроде бы сказали, что он хочет вернуться? – спросил Шарп.
– Полагаю, что да. Джеймс Кристофер не тот человек, который сжигает мосты, если у него нет альтернативного варианта. Отвечая на ваш вопрос, Ричард, скажу так: он подготовит возвращение в Лондон, если поймет, что французам нечего ему предложить.
– И теперь я должен пристрелить двуличного ублюдка.
– Мы в Форин-оффис предпочитаем выбирать другие выражения, – строго сказал лорд Памфри, – но суть дела вы поняли верно. Идите, Ричард, и застрелите его, и да благословит Господь ваш штуцер.
– А что вы тут делаете? – поинтересовался наконец Шарп.
– Помимо того что претерпеваю крайние неудобства? Да, меня послали приглядывать за мистером Кристофером. Он доставил Крэдоку сведения о готовящемся мятеже, Крэдок сообщил в Лондон, в Лондоне случилась большая ажитация – еще бы, поднять против Наполеона его португальскую армию! – но наверху решили, что для реализации замысла требуется присутствие на месте человека мудрого и здравомыслящего, и, разумеется, обратились ко мне.
– Теперь про замыслы можно забыть, – заметил Хоган.
– Да уж, придется, – согласился Памфри, поворачиваясь к ирландцу. – Кристофер приезжал к Крэдоку с одним из заговорщиков, капитаном Аржентоном, а когда Крэдока заменили, Аржентон самостоятельно пробрался к нам, чтобы поговорить с сэром Уэлсли. Хотел получить заверения, что в случае мятежа никакие внешние силы вмешиваться в события не станут. Уэлсли, разумеется, ни о каких заговорах и слышать не желал, а потому посоветовал капитану поджать хвост и проваливать в ту самую тьму, из которой он явился. В результате – никаких заговоров, никаких таинственных посланцев в темных накидках и с кинжалами за поясом. Никакой романтики, а только марши, пушки да тыловое обеспечение. Увы, похоже, в моем присутствии уже нет необходимости. Мистер Кристофер, если верить записке вашей знакомой леди, ушел с французами, вероятно полагая, что войну выиграют они.
Хоган, открывший окно, чтобы подышать свежим воздухом, посмотрел на Шарпа:
– Нам пора, Ричард. Надо еще все спланировать.
– Да, сэр. – Шарп поднял со стола свой потрепанный кивер, попытался придать ему положенную форму, но, не добившись желаемого результата, взглянул на Памфри. – Милорд?
– Да, Ричард?
– Помните Астрид?
– Конечно. Конечно, я помню белокурую Астрид, – спокойно ответил Памфри. – Дочь Оле Сковгаарда.
– У вас, случаем, нет о ней каких новостей? – смущенно спросил Шарп и почувствовал, что краснеет.
Новости у лорда Памфри были, но делиться ими со стрелком он не собирался, ибо правда заключалась в том, что и Астрид, и ее отец Оле Сковгаард лежали в могиле, а горло им перерезали по приказу самого Памфри.
– Кое-что слышал, Ричард, – мягко сказал его светлость. – В Копенгагене была эпидемия. Кажется, малярии. Или холера? Увы… – Он развел руками.
– Она умерла?
– Боюсь, что да.
– Ага, – не к месту пробормотал Шарп и замер, пораженный печальным известием. Когда-то он думал, что, может быть, уйдет из армии, станет жить с Астрид и начнет новую жизнь в чистенькой, обустроенной Дании. И вот теперь… – Жаль.
– Мне тоже, – кивнул лорд Памфри, – очень и очень жаль. Но, Ричард, расскажите о мисс Сэвидж. Она красивая?
– Да, красивая.
– Так я и думал, – заметил Памфри.
– И погибнет, – сердито бросил Хоган, – если мы с вами не поторопимся.
– Да, сэр, – сказал Шарп и шагнул к выходу.

* * *

Дождь еще шел. Выйдя из дворца, Хоган и Шарп направились к зданию школы, временно реквизированному лейтенантом для своих людей.
– А ты знаешь, что лорд Памфри – гомик? – спросил ирландец.
– Конечно знаю.
– Его могут повесить за это, – с нескрываемым удовлетворением отметил Хоган.
– И все-таки он мне нравится.
– Змея. Все дипломаты – змеи. Еще хуже законников.
– Он не выделывается.
– Выделывается, да еще как. Только ты этого не замечаешь. Будь осторожен, а то он и к тебе клинья подобьет. – Хоган рассмеялся – ему понравилась собственная шутка, и настроение поднялось. – А теперь расскажи, как мы собираемся найти эту бедняжку и ее гнилого супруга, а?
– Мы? Ты тоже собираешься идти?
– Дело слишком ответственное, чтобы доверять его какому-то английскому лейтенантишке. Здесь требуются прозорливость и благоразумие ирландца.
Добравшись до школы, офицеры уединились в кухне, где еще сохранился целый стол, а поскольку хорошую карту Хоган оставил в штабе у генерала, то новую ему пришлось нарисовать углем на ободранной столешнице. Из класса, где устроились на ночь солдаты, послышался женский смех. Дня в городе не пробыли, подумал Шарп, а девчонок уже нашли.
«Лучший способ выучить язык, сэр, – уверял его Харпер, – а нам, как вы знаете, образованности сильно не хватает».
Хоган притворил дверь.
– Посмотри на карту, Ричард. – Он показал, как британцы, пройдя по побережью, выбили французов из Порто и как португальцы в то же время атаковали на востоке. – Они отбили Амаранте, и это хорошо, потому что Сульт не сможет перейти реку по мосту. Он застрял здесь, Ричард, и у него нет вариантов. Ему придется пойти на север, через горы, чтобы найти вот эту дорогу. – Уголек оставил на столе прерывистую линию. – Дорога неважнецкая, одно название, и португальцы, если постараются, могут запросто перерезать ее вот здесь. – Уголь перечеркнул ленточку. – Мост называется Понте-Нова. Помнишь его?
Шарп покачал головой. За то время, что они сопровождали Хогана, он видел столько мостов и горных дорог, что в голове у него все смешалось.
– Понте-Нова переводится как Новый мост. Само собой лет ему столько ж, сколько и речке, через которую его перебросили. Достаточно щепотки пороха, чтоб он рухнул в пропасть, и тогда мусью Сульт влипнет по-настоящему. Но только если португальцы успеют вовремя. – Хоган мрачно посмотрел в окно – погода не располагала к быстрому маршу. – Если не остановят на Понте-Нова, то остается еще небольшой шанс, что им удастся настичь его у Сальтадора. Его ты должен помнить.
– Помню, сэр.
Мост высоко в горах, каменный пролет над глубокой и узкой пропастью, впечатляющая арка, получившая прозвище Прыгун – Сальтадор. Шарп помнил, как Хоган наносил его на карту, помнил деревушку с крохотными каменными домишками, но прежде всего помнил пенящийся, рычащий поток под нависшим над бездной мостом.
– Если они доберутся до Сальтадора раньше, нам останется только помахать им ручкой и пожелать удачи. – Капитан вздрогнул – сокрушительный удар грома напомнил о непогоде. – Что ж, сделаем что сможем.
– И что мы сделаем?
– Хороший вопрос, Ричард. – Ирландец взял из табакерки щепотку табаку, зарядил, закрыл глаза и оглушительно чихнул. – Да поможет мне Господь. Доктора говорят, прочищает бронхиальные трубы, уж и не знаю, что это за чертовщина. Так вот, случиться может одно из двух. – Он постучал пальцем по крестику, обозначавшему Понте-Нова. – Если остановить французов у этого моста, большинство из них сдадутся – ничего другого им не остается. Часть уйдут в горы, только там их ждут партизаны с острыми ножиками, которых хлебом не корми, только дай лягушатнику глотку перерезать или другую какую часть откромсать. Так что либо мы найдем мистера Кристофера в числе пленных, либо он уйдет, прикинувшись английским пленным. В таком случае мы идем за ним в горы, находим и ставим к стенке.
– Точно?
– А что тебя беспокоит?
– Я бы его повесил.
– Ну, этот вопрос мы с тобой можем обсудить позже, когда время подойдет. Если же французов до Понте-Нова не остановят, то придется нам двигать дальше, к Сальтадору.
– Почему?
– А ты вспомни, что там за место. Глубокое ущелье, повсюду отвесные склоны. Десяток стрелков могут задержать армию. Так что, если французы станут переходить мост, мы его увидим, а остальное сделают ваши бейкеровские штуцера.
– А поближе подобраться сможем? – спросил Шарп, вспоминая подходы к мосту.
– Сможем. Шагов на двести. Достаточно?
– Вполне, – кивнул Шарп.
– В общем, так или иначе, а мы его отыщем. – Хоган откинулся на спинку стула. – Он предатель, Ричард. Может, не такая важная птица, какой себя воображает, но, если попадет в Париж, мусью его досуха выдоят и узнают кое-что такое, что им знать не след. Если ж этот пройдоха вернется в Лондон, то можешь не сомневаться – вывернется. Сочинит чего-нибудь, мол, работал во благо интересов Короны, и эти дурачки его отпустят. Так что, как ни крути, лучше застрелить – тогда уж точно хуже не будет.
– А Кейт?
– Ну, Ричард, – укоризненно произнес Хоган, – ее мы, конечно, убивать не станем.
– Сэр, в марте вы приказали мне спасти ее. Тот приказ еще в силе?
Капитан посмотрел на черный от копоти потолок, утыканный зловещего вида крючьями.
– За недолгое время нашего знакомства, – сказал он, – я успел заметить у вас достойную сожаления склонность напяливать сияющие доспехи и искать попавших в беду дамочек. Королю Артуру, упокой Господь его душу, вы бы понравились. Дрались бы со всякой лесной нечистью да злодеями-рыцарями. Важно ли для нас спасение Кейт Сэвидж? Нет. Для нас главное – наказать Кристофера, а что до мисс Сэвидж, то это уж как получится.
Шарп посмотрел на нарисованную углем карту:
– Как доберемся до Понте-Нова?
– На своих двоих, Ричард. Пешком. Придется идти по горам, а там тропинки не для лошадей. Надо чем-то кормить, следить за подковами, вести в поводу – короче, обуза. Я бы взял парочку мулов, но где их найдешь ночью? Так что ни на мулов, ни на пони рассчитывать не приходится. Отберите несколько человек, самых лучших, самых крепких. Выйти надо до рассвета.
– Что мне делать с остальными?
Хоган почесал затылок:
– Может, передать их пока майору Поттеру для охраны пленных?
– Не хотелось бы потерять парней. А то ведь их могут и в Шорнклиф отправить.
Он знал, что полку наплевать на какого-то лейтенанта, а вот с отсутствием нескольких хороших стрелков там вряд ли смирятся.
– Мой дорогой Ричард, если ты думаешь, что сэр Артур вот так запросто расстанется даже с десятком солдат, то ты плохо его знаешь. Да он дорогу в ад перекроет, чтобы задержать вас здесь. А нам с вами надо поторапливаться, чтобы поспеть к Понте-Нова раньше всех.
Шарп состроил гримасу:
– У французов форы целый день.
– Ошибаешься. Эти идиоты пошли к Амаранте, не зная, что тамошний мост заняли португальцы. Сейчас они уже поняли, что просчитались, но вряд ли сразу повернули на север. Если поспешим, мы их обойдем. – Хоган нахмурился, разглядывая карту. – Насколько я вижу, помимо поимки мистера Кристофера, у нас есть только одна серьезная проблема.
– Проблема?
– Я знаю, как выйти к Понте-Нова из Браги, но что, если французы уже на дороге? Придется лезть в горы, а местность там дикая, недолго и заблудиться. Нам нужен хороший проводник. И нужен срочно.
Шарп усмехнулся:
– Если вы не против путешествовать с португальским офицером, который считает себя философом и поэтом, то проводник у нас есть.
– Я ирландец, – заявил Хоган, – а мы, ирландцы, больше всего на свете любим философию и поэзию.
– Он еще и законник.
– Если выведет нас к Понте-Нова, Господь простит ему это прегрешение.
Женский смех прозвучал музыкой, да только с развлечениями пора было заканчивать. Пришло время чинить сапоги и набивать патроны.
Пришло время для мести.

Глава десятая

Кейт сидела в углу кареты и плакала. Точнее, это была не карета. Даже не двуколка из Квинты, которую они оставили в Порто. И конечно, не тот удобный экипаж, на котором ее мать уехала в марте на юг, за реку. Теперь Кейт горько сожалела, что не уехала тогда с ней, а устремилась за романтикой, уверенная в том, что любовь даст ей и голубое небо, и чистый горизонт, и безграничную радость.
Вместо этого она сидела в двухколесном хакни с протекающей крышей, продавленными пружинами и истощенным мерином между оглоблями. Мало того, эта повозка еще и не ехала никуда, а стояла на месте, потому что дорогу на Амаранте запрудила французская армия. Дождь стучал по крыше, струился змейками по стеклу и капал Кейт на колени, но она не замечала, потому что забилась в уголок и лила слезы.
Дверца открылась, и Кристофер просунул голову:
– Придется немного подождать. Беспокоиться не о чем. – Он помолчал и, решив, что женских слез не остановить, закрыл дверцу. Потом снова открыл – резко, рывком. – Они снимают пушки, будут стрелять.
Кейт не слушала – пусть делают что хотят, ей все равно. Что станется с ней? Что принесет будущее? Перспективы выглядели настолько ужасными, что она разразилась рыданиями.
На следующее после падения Порто утро маршала Сульта разбудили страшной новостью о том, что португальская армия отбила Амаранте и что единственный мост, по которому он мог доставить орудия, боеприпасы, повозки и все прочее во французскую крепость в Испании, перешел в руки неприятеля. Горячие головы предложили пробиваться к реке Тамега с боями, но разведчики доложили, что у португальцев в Амаранте большие силы, что мост заминирован, что бой затянется на день и потери будут велики и при этом достичь цели, скорее всего, не удастся, потому что мост португальцы, несомненно, взорвут. К тому же Сульт не мог позволить себе потерять день, зная, что из Порто вот-вот выступит Уэлсли. Оставалось только одно: бросить весь колесный транспорт, все повозки, передки, зарядные ящики, телеги, передвижные кузни и орудия. Бросить все, а с остальным – двадцатью тысячами солдат, пятью тысячами прибившимися к лагерю, четырьмя тысячами лошадей и примерно таким же количеством мулов – постараться перебраться через горы.
Только вот оставлять пушки, чтобы ими воспользовался неприятель, Сульт не собирался, а потому в каждое орудие заложили по четыре фунта пороху и поставили их дулом к дулу. Тянуть не стали, чтобы порох не промок на дожде. Пушкари по команде прикоснулись пальниками к тростниковым трубкам, огонь пробежал к зарядам, орудия ударили друг в друга, отпрыгнули в дыму и пламени и застыли с покореженными, разорванными жерлами. Кто-то из артиллеристов смахнул слезу, кто-то выругался, кто-то молча протыкал штыком мешочки с порохом и рассыпал содержимое по земле.
Пехоте приказали выбросить из ранцев и сумок все, кроме боеприпасов и провизии. Офицеры устроили досмотр и заставляли солдат расставаться с добычей. Посуда, свечки, столовые приборы – все оставили у дороги. Лошадей, мулов, быков – весь тягловый скот – расстреляли, чтобы не достался врагу. Животные кричали, умирая. Раненых, которые не могли идти, оставили в повозках, дав каждому по мушкету для защиты от португальцев, которые, несомненно, поспешили бы отомстить беспомощным солдатам. По приказу Сульта армейскую казну, одиннадцать здоровенных бочек с серебряными монетами, оставили на обочине, чтобы каждый, проходя мимо, мог взять горсть. Женщины подобрали юбки, нагребли серебра и потянулись за мужчинами. Драгуны, гусары и егеря вели своих коней в поводу. Тысячи мужчин и женщин потянулись в голые холмы, бросив телеги и повозки, груженные бутылками вина, портвейном, украденными из церквей распятиями и снятыми со стен богатых домов картинами. Идя на Лиссабон, французы думали, что уже завоевали эту страну, что нужно всего лишь дождаться подкреплений, и никто не понимал, почему все так внезапно переменилось, откуда взялся противник и с какой такой стати Король Николя гонит их в отступление под проливным дождем.
– Если останешься, – убеждал Кейт Кристофер, – тебя просто изнасилуют.
– Меня и так насилуют, – сквозь слезы отвечала она. – Каждую ночь!
– Ох, ради бога, перестань! – Кристофер стоял перед открытой дверцей, одетый в цивильное платье. – Я не оставлю тебя здесь. – Он схватил ее за руку и, не обращая внимания на крики и сопротивление, вытащил из повозки. – Черт бы тебя побрал! – прохрипел он и поволок за собой через луг, вверх по склону. Шикарная гусарская форма, надеть которую ее заставил муж, промокла в считаные секунды. Его пальцы больно сжимали запястье. – Это еще не конец. Просто подкрепления вовремя не прибыли. Но мы вернемся.
Ее снова резануло это слово «мы». Кого он имел в виду? Их двоих? Или французов?
– Я хочу домой.
– Перестань капризничать! Соберись. И пошевеливайся! – Кристофер дернул ее. Новенькие, с кожаными подошвами сапожки скользили. – В этой войне все равно победят французы.
Он вовсе не был уверен в этом так, как раньше, но отказаться от всех расчетов, признать ошибку и выработать другой план не мог.
– Я хочу вернуться в Порто, – бормотала Кейт.
– Нельзя!
– Почему?
Она снова попыталась освободиться и едва не упала.
– Нельзя, и все тут! Идем!
Ну не признаваться ведь, что он не может вернуться в Порто из-за проклятого Шарпа. Кто мог подумать, что чертов лейтенант окажется таким живучим. Да, слово какого-то лейтенантишки, поднявшегося с самого низа, ничего не значит, однако ему известно слишком много такого, о чем не должен знать никто. Кристофер знал, что нужно сделать: найти тихое, безопасное место и отправить оттуда письмо в Лондон. Затем, получив ответ, решить, поверили там его истории о том, что, демонстрируя лояльность французам, он всего лишь пытался содействовать мятежу, который должен был ослабить вражескую армию и привести к освобождению Португалии. Ему самому версия представлялась вполне убедительной, да вот только португальцы сумели освободиться сами. Но потеряно еще не все. Пусть Шарп утверждает что хочет, но в конечном итоге люди наверху скорее поверят джентльмену, чем безродному ублюдку. Остается, конечно, еще одна деликатная проблема – что делать с Кейт, если его вызовут в Лондон? Вероятно, придется заявить, что никакой свадьбы не было, что Кейт все просто сочинила от отчаяния. Известно, женщины подвержены депрессиям. Он объяснит, что маленький спектакль в деревенской церквушке имел своей целью лишь успокоить совесть бедной девушки. Да, риск есть, но Кристофер достаточно долго вел опасные игры, чтобы знать: иногда самый большой выигрыш приносят самые рискованные ставки.
Если же блеф не пройдет, если спасти лондонскую карьеру не получится… что ж, возможно, это не так и важно, потому что… Потому что французы еще могут победить. И если они победят, он вернется в Порто, где его до сих пор считают супругом Кейт, и приберет к рукам состояние Сэвиджей. Кейт придется с этим смириться, а со временем она успокоится. Да, пока что замужество не принесло ей счастья, а радость ожидания сменилась ужасами брачного ложа – что ж горячие кобылки часто бывают недовольны, когда на них надевают уздечки, однако, отведав хлыста, быстро смягчаются и становятся тихими и покорными. Такой вариант представлялся Кристоферу наилучшим, потому что красота Кейт до сих пор заставляла его трепетать от желания.
Подполковник подтащил Кейт к лошади, которую держал под уздцы его новый слуга Уильямсон.
– Садись, – распорядился он.
– Я хочу домой!
– В седло! – Он едва не ударил ее торчавшим из-под седла стеком, но она не стала сопротивляться и молча позволила ему усадить ее в седло. – Держи поводья, Уильямсон. Не выпускай. – Не хватало только, чтобы Кейт ускакала от этого горе-слуги.
– Есть, сэр.
Дезертир все еще носил форму 95-го полка и лишь сменил кивер на широкополую кожаную шляпу. При отступлении из Порто он подобрал где-то французский мушкет, пистолет и саблю, что придавало ему вид зловещий и устрашающий. Кристофера сие обстоятельство вполне устраивало, поскольку Уильямсон исполнял обязанности слуги и по совместительству телохранителя и с последней ролью справлялся превосходно. Его рассказы о пьяных драках в тавернах, об уличных кулачных боях и жестоких поединках на ножах подполковник слушал с таким же интересом, как и горькие жалобы на Шарпа. В награду за службу Кристофер пообещал бывшему стрелку безоблачное будущее.
– Учи французский. Вступишь в армию. Прояви себя, и получишь повышение. У французов карьеру сделать легче, чем где-то еще.
– А если мне захочется остаться с вами? – спросил Уильямсон.
– Я за верность плачу щедро, – заверил его Кристофер.
В общем, они нашли друг друга, и оба смотрели в будущее с надеждой, хотя в данный момент в судьбе их и наступил отлив: с неба хлестал дождь, в лицо бил ветер, а на горизонте не было ничего, кроме унылых, голых скал и мокрых камней Сьерра-де-Санта-Каталина.
Позади них, на обочине дороги из Порто в Амаранте, осталась печальная вереница брошенных повозок и экипажей. Оставшиеся на повозках раненые, посматривая беспокойно по сторонам, молились, чтобы красномундирники пришли раньше крестьян, но британцы опаздывали, а португальцы были близко, и за завесой дождя уже мелькали мрачные тени с ножами в руках.
Раненым оставили мушкеты, да вот мушкеты под дождем не стреляли.
А потом тени сомкнулись, и под серым небом раздались крики.

* * *

Шарп и хотел взять с собой Хэгмэна, но старый браконьер еще не вполне оправился от ранения в грудь, и его пришлось оставить. Лейтенант отобрал двенадцать человек, самых стойких и понятливых, и никому из них не хотелось выходить под дождь, да еще затемно, да еще с больными после кислого вина головами, о чем каждый не преминул сообщить командиру.
– Может, вам это и не нравится, – предупредил Шарп, – но мне не нравится еще больше, так что лучше заткнитесь.
Компанию дюжине стрелков составили лейтенант Виченте с тремя своими солдатами и капитан Хоган. Виченте узнал, что рано утром в Брагу отправятся три почтовые кареты, и рассказал об этом Хогану, добавив, что почтовые кареты ходят быстро и только по хорошим дорогам. Почтари, собрав накопившуюся корреспонденцию, с радостью согласились потесниться, и солдаты, упав на мешки, мгновенно уснули.
В хмуром полусвете утра проехали через северные окраины города. Дорога и впрямь была хороша, но почтарям приходилось часто останавливаться из-за поваленных партизанами деревьев. На разборку каждой баррикады уходило до получаса.
– Если бы французы знали, что через Амаранте пути нет, – заметил Хоган, – они отступили бы по этой дороге, и мы никогда бы их не догнали. Вот только мы не знаем, ушел ли с остальными гарнизон Браги.
Гарнизон ушел, а почта появилась в городе вместе с отрядом британской кавалерии, которую с восторгом встретило местное население. Радость горожан не остудил даже проливной дождь. Хогана, отправившегося в экспедицию в своем синем мундире сапера, ошибочно приняли за пленного француза и, прежде чем Виченте успел убедить соотечественников, что перед ними англичанин, забросали конскими лепешками.
– Я ирландец, – поправил его Хоган. – Не англичанин.
– Какая разница, – отмахнулся Виченте.
– Боже! – пробормотал Харпер с нескрываемым недовольством и тут же рассмеялся – толпа подхватила Хогана на руки и принялась качать.
Главная дорога вела из Браги на север, к границе, но к востоку в сторону холмов шли с десяток троп, и одна из них, как сказал Виченте, к Понте-Нова. Впрочем, он сразу предупредил, что до нее же попытаются добраться и французы, а поэтому им надо быть готовыми в любой момент уйти в сторону.
– Если повезет, у Понте-Нова будем через два дня.
– А до Сальтадора далеко? – поинтересовался Хоган.
– Еще полдня.
– За сколько французы дойдут?
– Полагаю, за три, – сказал Виченте и перекрестился. – Я за это молюсь.
Переночевали в Браге. Сапожник, отказавшись от денег, чинил желающим сапоги, ставил подметки из лучшей кожи да еще подбивал их гвоздями, чтобы не скользили на мокрых камнях. Работал он, наверное, всю ночь, потому что утром смущенно преподнес Шарпу кожаные накидки для винтовок и мушкетов, которые были куда надежнее тряпок, которыми солдаты оборачивали замки. Для верности мастер промазал швы овечьим жиром, так что и Шарп, и его люди были в восторге от неожиданного подарка. Продуктов надавали столько, что в конце концов часть их пришлось отдать местному священнику, который пообещал распределить провизию среди бедных. Продолжили путь рано утром, под непрекращающимся дождем. Больше всех повезло Хогану: мэр Браги подарил ему мула, животное крепкое, косоглазое и отличающееся злобным нравом, на котором капитан прекрасно устроился, использовав вместо седла одеяло. Единственное, о чем оставалось заботиться, – это чтобы не цепляться ногами за землю. Поначалу Хоган отказывался от такой роскоши и предлагал погрузить на мула оружие, но, поскольку он был самым старшим в отряде и не отличался сильным здоровьем, Шарп уговорил его ехать верхом.
– Уж и не знаю, что мы там обнаружим. – Ирландец покачал головой. – Если мост Понте-Нова взорван, как то и должно быть, то французы просто разбегутся кто куда, спасая каждый собственную шкуру, и в этом хаосе отыскать мистера Кристофера будет не так-то легко. Но попробуем.
– А если мост цел?
– Перейдем, и все дела. – Ирландец рассмеялся. – Господи, как же опротивел дождь. Вы когда-нибудь пробовали нюхательный табачок под дождем? Примерно то же, что нюхать кошачью блевотину.
Дорога шла по широкой долине, ограниченной с обеих сторон высокими стенами из бледного камня, увенчанными серыми булыжниками. Севернее пробегала река Кавадо, чистая и достаточно глубокая, с зелеными лужками по обоим берегам. Весь скот в ближайших деревнях французы перебили, так что щипать свежую весеннюю травку было некому. Сами деревни, еще недавно вполне богатые по местным меркам, почти обезлюдели, а те, кто еще остался, посматривали на чужаков с недоверием и держались настороженно. Возможно, причиной был цвет формы, синий у Хогана и португальцев и зеленый у стрелков, которых местные принимали, должно быть, за пеших драгун. В конце концов сержант Мачедо привязал к самодельному древку португальский флаг, который он, предвидя такого рода путаницу, прихватил из Браги. Отношение переменилось мгновенно, и теперь уже каждый тащил все, что только мог. Шарпу пришлось обратиться к Виченте:
– Ради бога, скажите им, чтобы спрятали вино.
– Дружелюбный народ, – сказал Харпер, когда они миновали очередное село, где навозные кучи не уступали размером жилищам. – Не то что испанцы. Те уж больно надменные ублюдки. Не все, но многие.
– Испанцы англичан не любят, – сообщил Хоган.
– Не любят англичан? – удивился Харпер. – Так они и не ублюдки вовсе, а? Даже наоборот. – Он ухмыльнулся. – Так вы, сэр, хотите сказать, что португальцы англичан любят?
– Португальцы ненавидят испанцев, а когда ненавидишь большого соседа, то начинаешь искать большого друга.
– А кто ж у Ирландии большой друг?
– Бог, сержант. Господь Бог.
Харпер сделал благочестивое выражение и посмотрел в серое, затянутое тучами небо:
– Господи Исусе, проснись!
– Почему б тебе не податься к лягушатникам? – поддел сержанта Харрис.
– Хватит болтать! – бросил Шарп.
Некоторое время шли молча, пока любопытство не оказалось сильнее Виченте.
– Если ирландцы ненавидят англичан, то почему дерутся на их стороне?
Харпер ухмыльнулся, Хоган закатил глаза, а Шарп насупился.
Чем дальше от Браги, тем хуже становилась дорога. Между наезженными колеями росла трава. Французы так далеко не забирались, и кое-где по лугам бродили неприглядного вида овцы и тощие коровы, но пастухи, завидев издали солдат, тут же угоняли скот подальше. Виченте, так и не получив от спутников ответа на мучивший его вопрос, повторил попытку:
– Нет, правда, я не понимаю, почему ирландец идет воевать за английского короля.
Харрис открыл было рот, явно намереваясь предложить свою версию решения этой загадки, но, перехватив предостерегающий взгляд Шарпа, предпочел оставить ее при себе. Харпер начал насвистывать «За горами, за долами», потом, не сдержавшись, рассмеялся. Напряженное молчание нарушил наконец Хоган.
– Потому что голод, – объяснил он, – и бедность, и отчаяние. А еще потому, что дома хорошему человеку работы нет. Ну и есть люди, которым просто нравится добрая драка.
– И это все относится к вам, капитан? – поинтересовался португалец.
– Не совсем, – признался Хоган. – У моей семьи деньги всегда водились. Не много, однако тягать плуг ради корки хлеба не приходилось. Нет, я пошел в армию, потому что хотел быть сапером. А вот другие… – Он взглянул на Харпера. – Думаю, сержант воюет для того, чтобы не голодать.
– Верно, – кивнул Харпер.
– А вы ненавидите англичан? – спросил его Виченте.
– Осторожно! – рыкнул Шарп.
– Ненавижу землю, по которой они ходят, – бодро ответил сержант и, заметив, что Виченте недоуменно посмотрел на Шарпа, добавил: – Я ж не говорил, что мы ненавидим их всех.
– Жизнь – штука сложная, – философски изрек Хоган. – Слышал, во французской армии есть Португальский легион?
Виченте смутился:
– Они, сэр, увлеклись французскими идеями.
– Ха! Идеями! Идеи могут быть опаснее любого соседа, хоть большого, хоть маленького. Нет, я бы за идеи драться не стал. – Хоган покачал головой. – Думаю, и сержант Харпер тоже.
– Вы так думаете? – засомневался Харпер.
– Не стал бы, черт тебя дери! – рявкнул Шарп.
– Так во что же вы верите? – не унимался Виченте.
– В троицу, сэр.
– В троицу?
Ответ сержанта снова стал для португальца откровением.
– В бейкеровский штуцер, штык и меня, – пояснил вместо Харпера Шарп.
– И в это тоже, – расхохотался Харпер.
Помочь португальцу попытался Хоган:
– Представьте дом, где несчастливый брак, а вы спрашиваете насчет верности. Только сконфузите людей. Об этом никто не хочет говорить.
– Харрис! – предостерег Шарп, заметив, что стрелок открыл рот.
– Я только хотел сказать, сэр, что на горке, вон там, какие-то всадники.
Шарп обернулся, но успел лишь заметить, как всадники скрылись за верхушкой холма. День из-за дождя был хмурый, и разобрать цвет их формы он не успел. Хоган предположил, что это французский конный патруль, высланный вперед для разведки.
– Им надо знать, заняли мы Брагу или нет, – объяснил он, – потому что если нас там нет, то они попытаются уйти в направлении Понтеведра.
Шарп еще раз посмотрел туда, где промелькнули всадники:
– Если это кавалерия, то не хотелось бы мне попасться им на дороге.
Во всей этой дикой местности дорога была единственным местом, где кавалеристы имели бы преимущество над противником.
Во избежание неприятной встречи с дороги пришлось свернуть. Заодно переправились через Кавадо – брод оказался довольно глубокий, но за ним начались летние луга. Шарп постоянно оглядывался, хотя никаких признаков преследования не обнаружил. Тропа уходила все выше и выше, склоны становились круче, ложбины глубже, а растительность редела – только невысокая трава, папоротник да утесник. Кое-где встречались странные пирамиды из камней, – казалось, дотронься, нарушь равновесие, и они развалятся и раскатятся по склонам. Скудная трава привлекла лишь нескольких жалкого вида овечек со спутанной шерстью да десяток одичавших коз – легкой добычи волков и рысей. Единственная попавшаяся на пути деревенька состояла из горстки хижин с обнесенными каменными стенами огородиками. Проходящих солдат встречали и провожали равнодушно-унылыми взглядами рогатые козы да тощие коровки. За деревней миновали крохотное святилище, заваленное высохшими букетами полевых цветов. Виченте перекрестился.
Снова повернули на восток. Усыпанный большими круглыми камнями кряж исключал появление на нем кавалерии, но Шарп все же посматривал по сторонам. Ничего. В том, что неприятель появится, он не сомневался, потому что сам спешил на рандеву с ним. На рандеву с врагом, в один короткий день променявшим почти достигнутую победу на почти полное поражение.
Идти по горам тяжело. Передышку брали после каждого часа. Все промокли, устали и замерзли. Дождь хлестал безжалостно, а ветер переменился на восточный и дул прямо в лицо. Ремни натерли плечи. К счастью, во второй половине дождь стал стихать, хотя ветер оставался свежим. Ближе к сумеркам Шарп повел отряд вниз, к деревушке из нескольких каменных домишек с земляной крышей. Такой усталости он не чувствовал со времен отступления от Виго.
– Почти как дома, – бодро заметил Харпер.
Самыми сухими местами для ночлега оказались два длинных лабаза, поставленные ради защиты от крыс на каменные столбы. Места хватило всем, хотя пришлось потесниться. Шарп, Хоган и Виченте отправились в домик, где Шарп, продемонстрировав чудеса ловкости, развел огонь и приготовил чай.
– Самое ценное качество солдата, – сказал Хоган, когда лейтенант принес ему чай.
– Какое? – живо поинтересовался Виченте.
– Развести огонь в дождь.
– Вам разве слуга не полагается? – спросил у капитана Шарп.
– Полагается. Как и тебе.
– Мне слуги без надобности.
– Вот и мне тоже. Но с чаем, Ричард, у тебя отлично получилось, так что, если когда-нибудь его величество решит, что такой мошенник, как ты, ему больше не нужен, получишь работу у меня.
Выставили пикеты, заварили еще чая, глиняные трубки набили отсыревшим табачком. Хоган и Виченте завели горячий спор из-за какого-то Юма, о котором Шарп никогда не слышал и который оказался шотландским философом. Покойник, как выяснилось, утверждал, что на свете нет ничего определенного, и Шарп подивился, что еще находятся такие, которые не только его читают, но еще и спорят из-за него. Тем не менее Виченте и Хоган увлеклись, и он, устав их слушать, отправился проверить пикеты.
Снова пошел дождь. Потом небо содрогнулось от удара грома, а между скалами блеснула молния. Шарп с Харрисом и Перкинсом укрылись в похожем на пещеру святилище с печальной статуей Девы Марии, у ног которой лежали венки из засохших цветов. Потом к ним присоединился Харпер, и в святилище стало совсем тесно.
– Я ж не знал, сэр, что вы здесь, – оправдывался сержант. – Вот принес ребятам согреться. – С собой у него была деревянная кубышка с горячим чаем. – Господи, ну что тут можно увидеть в такую-то темень?
– Погодка как дома, а, сержант? – спросил Перкинс.
– Что ты знаешь, парень? В Донеголе солнце светит ярко, и девушки всегда говорят «да», а лесники все сплошь хромые. – Харпер отдал Перкинсу кубышку и прищурился, всматриваясь в темноту. – И как мы найдем вашего парня, а, сэр?
– Бог его знает.
– А так уж это надо?
– Хочу вернуть трубу.
– И что вы сделаете? Пойдете и попросите?
– Вроде того.
Весь день Шарпа не отпускало ощущение бессмысленности и бесполезности всего их предприятия, однако ощущение еще не повод, чтобы ничего не делать. Кристофер должен быть наказан – с этим Шарп был согласен полностью. Каждый человек должен быть верен своим корням, считал он, а вот подполковник, похоже, придерживался иного мнения. Поэтому он и умный. А если у Шарпа все получится, то скоро будет и мертвый.
Рассвет пришел холодный и сырой. Отряд снова выбрался на кряж, оставив под собой скрытую туманом долину. Дождь ослабел, но ветер бросал его в лицо. Шарп шел впереди и никого не видел, а потом слева вдруг бухнул мушкет, над камнем распустился дымовой цветок, а пуля шмякнула о валун и с визгом срикошетила в небо. Все попрятались, кроме Хогана, который повис на муле и при этом не растерялся и крикнул:
– Ingles, ingles! 
Следующая пуля наверняка сбросила бы его на землю, но призыв был услышан, и второго выстрела не последовало.
Из-за камня выступила фигура в шкурах и лохмотьях. Наличие длинной бороды компенсировало почти полное отсутствие зубов. Виченте крикнул что-то, и незнакомец расплылся в широкой улыбке. Они обменялись еще несколькими фразами, после чего Виченте повернулся к Хогану:
– Зовут его Джавали, и он очень сожалеет, говорит, что не узнал в нас друзей. Просит простить его.
– Джавали?
– По-нашему это означает кабан. – Виченте вздохнул. – В этих краях у каждого какая-нибудь кличка, и каждый мечтает подстрелить француза.
– Он здесь один?
– Один.
– Тогда он либо чертовски глуп, либо чертовски храбр, – сказал Шарп, и в следующее мгновение оказался в теплых объятиях охотника, дыхание которого не напоминало о весенней свежести.
Мушкет у Джавали оказался невероятно древним и состоял из трех частей, удерживаемых вместе ржавыми железными кольцами. Был у него с собой и мешочек с порохом и разнокалиберными пулями. Услышав, что поблизости могут быть французы, португалец изъявил горячее желание сопровождать отряд. За поясом у него торчал длинный кривой нож, а на обрывке веревки болтался небольшой топорик.
Пошли дальше. Джавали трещал без умолку, а Виченте выборочно переводил. Рассказ был прост. Звали португальца Андреа, и был он лесником из Буро. В шесть лет стал сиротой, а теперь, по его расчетам, ему было двадцать пять, хотя выглядел он много старше. Работал на разные семьи, оберегал домашний скот от волков и рысей. Джавали с гордостью сообщил, что была у него и женщина, да только драгуны ее изнасиловали, а поскольку характер она имела горячий, то, наверное, обиды не стерпела да и ударила насильника ножом. За это ее убили. Его самого в то время здесь не было. Смерть подруги огорчила лесника не сильно, но он твердо решил отомстить и даже продемонстрировал, как именно это сделает, похлопав ладонью по ножу, а потом дотронувшись до паха.
Джавали хорошо знал все тропки, так что его присутствие оказалось не лишним. Вскоре выяснилось, что они прилично отклонились от дороги, с которой сошли, когда Харрис заметил всадников. Дорога эта шла теперь через широкую долину, которая постепенно сужалась к востоку. Река бежала неподалеку, то пропадая за деревьями, то появляясь, набухшая от сбегающих с холмов многочисленных ручейков.
Погода скорректировала прогноз Виченте насчет двух дней пути, так что следующую ночь провели в горах, укрывшись от дождя за камнями, а утром, когда продолжили путь, Шарп увидел, что долина резко сузилась. Часа через два внизу появился Саламонде, а потом, когда туман рассеялся, они заметили и кое-что еще.
Это была армия, больше похожая на неорганизованную орду, катящуюся по дороге и прилегающим лугам, громадное скопище людей и лошадей, спасающееся от идущего по следу неприятеля.
– Надо поспешить, – сказал Хоган.
– Им понадобится несколько часов, чтобы подняться по дороге.
Шарп указал вниз, туда, где из узкого горла долины выходила одна-единственная тропа, которая бежала дальше, петляя между холмами и не отрываясь от реки. Пока что армия двигалась широким фронтом, но вскоре она должна была сжаться и вытянуться, чтобы поместиться в узкой долине. Некоторые части, как заметил Шарп, позаимствовав у Хогана подзорную трубу, сохранили строй, хотя большинство шли беспорядочной толпой. Ни пушек, ни повозок. Маршала Сульта явно ждало неприятное объяснение с хозяином. Но только для начала он еще должен был провести свое войско в Испанию.
– Их там тысяч двадцать или даже тридцать, – сказал он, возвращая капитану трубу. Да они и за полдня деревню не пройдут.
– Когда дьявол хватает за пятки, поневоле побежишь.
Отряд прибавил. Выглянувшее наконец еще неокрепшее солнце осветило холмы, а севернее и южнее еще висели серые тучи. Внизу и за спиной у них громадная темная масса заполнила долину и, подобно песчинкам в песочных часах, изливалась тонкой струйкой через сузившееся горлышко. Над деревней подымались дымки пожаров.
Дорога пошла вверх. Теперь она повторяла все изгибы ущелья, по которому неслась напитавшаяся дождями Кавадо. Во главе отступающей армии шли драгуны, проверявшие, нет ли впереди партизан, не поджидает ли громадную колонну засада. Если разведчики и заметили маленький отряд Хогана, то оставили его без внимания: во-первых, он был слишком далеко и не представлял ровным счетом никакой угрозы, а во-вторых, ближе к вечеру у них появилась более важная причина для беспокойства. И звалась эта причина Понте-Нова.
К тому времени Шарп был уже над мостом и смотрел на него сверху вниз. Если французов и можно было остановить, то только здесь, потому что в деревушке за мостом собрались какие-то вооруженные люди.
– Успели! Это наши! – обрадовался Хоган, но настроение его заметно упало, когда он поднес к глазам подзорную трубу. – Этоordenança, – сказал он, – а не настоящие солдаты. И пушек у них нет ни одной. А самое главное, эти идиоты даже не взорвали мост.
Шарп снова взял трубу и присмотрелся к мосту. Он состоял из двух внушительных каменных контрфорсов, по одному на каждом берегу, и двух толстых перекладин, на которых лежал раньше деревянный настил. Ополченцы, вероятно не желая разбирать мост полностью, ограничились тем, что сняли доски и оставили балки. У края деревни, с восточного конца моста, они отрыли несколько траншей, очевидно рассчитывая обстреливать неприятеля из мушкетов и таким образом не давать ему чинить переправу.
– Может, что и получится, – проворчал Шарп.
– А что бы ты сделал на месте французов? – спросил Хоган.
Шарп посмотрел на ущелье, потом перевел взгляд на запад. Темная змейка французской армии растянулась по дороге, а вот британцев пока видно не было – преследователи отстали.
– Подождал бы до темноты, а потом атаковал бы по балкам. Ополченцы были сильны энтузиазмом, но всего остального – и главное, практики, дисциплины и хорошего оружия – им не хватало, а такое войско часто поддается панике. Да и слишком уж малые силы собрались здесь, у Понте-Нова. Их хватило бы, если бы мост уже взорвали, однако две балки оставляли французам неплохой шанс. – Шарп снова навел трубу на мост. – Балки широкие, пройти можно. Они проведут атаку ночью. Дождутся, пока защитники уснут.
– Будем надеяться, что не уснут. – Хоган слез наконец с мула. – А нам остается только ждать.
– Ждать?
– Если они здесь застрянут, то за мистером Кристофером можно наблюдать и отсюда. А если перейдут… – Капитан пожал плечами.
– Я спущусь, – сказал Шарп. – Попробую убедить их убрать балки.
– И как они это сделают? Драгуны не подпустят их к мосту. – И действительно, драгуны спешились, залегли на западном берегу, и над их позицией уже клубились белые дымки выстрелов. – Слишком поздно, Ричард. Им не помочь. Оставайтесь здесь.
Лагерь разбили прямо на камнях. Ночь наступила быстро, потому что снова пошел дождь и тучи закрыли низкое солнце. Шарп разрешил развести костры, чтобы приготовить чая. Французы, конечно, видели огонь, но это было уже не важно – тьма окутала деревню, и на холмах вспыхнули десятки огней. Партизаны узнали, что французы вышли к Понте-Нова, и собирали силы, чтобы помочь уничтожить врага.
Врага, который замерз, проголодался, устал и попал в западню.

* * *

Некоторые раны заживают трудно. Синяк на лице майора Дюлона давно сошел, а вот неудача у деревушки под названием Вилья-Реал-де-Жедеш снова и снова напоминала о себе, терзая гордость. Вспоминая иногда того лейтенанта на склоне оказавшегося неприступным холма, майор думал, что был бы не прочь иметь такого офицера в своем полку. А еще было бы неплохо вооружить полк винтовками… Впрочем, с равным успехом можно мечтать и о том, как бы снять с неба луну, – император твердо верил в преимущество мушкета и ни о каком перевооружении не желал и слышать. «Слишком капризны, слишком медленны… дамское оружие» – так говорил Бонапарт.Vive le fusil! И вот армия докатилась до какого-то старого моста, и маршал Сульт призвал к себе майора Дюлона, которого ему рекомендовали как лучшего солдата. Глядя на майора, Сульт пришел к выводу, что внешность, по крайней мере, соответствует молве: перед ним стоял высокий мужчина в потрепанной форме и с суровым, отмеченным шрамом лицом. Украшавший кивер яркий плюмаж Дюлон снял, завернул в смазанную жиром тряпицу и крепко привязал к ножнам. Собирался пройтись красавцем по улицам Лиссабона, но, похоже, не судьба. По крайней мере, не этой весной.
Они вместе поднялись на холмик, с которого был хорошо виден мост с двумя балками и даже слышны насмешливые голоса ополченцев, собравшихся на другой стороне пропасти.
– Их там не так уж и много, – заметил Сульт. – Сотни три, не больше.
– Больше, – проворчал майор.
– Итак, как вы от них избавитесь?
Дюлон долго рассматривал мост в подзорную трубу. Балки были около метра шириной, то есть достаточно широкие, хотя и скользкие после дождей. Слегка сместив трубу, он увидел и выкопанные португальцами траншеи, из которых они могли стрелять по мосту. Однако если ночь будет темная, а луну скроют тучи…
– Я возьму сотню добровольцев, по пятьдесят на каждую балку. Выступим в полночь. – Дождь к вечеру усилился, а значит, к полуночи мушкеты у португальцев отсыреют, а сами они замерзнут. – Сто человек, и мост ваш.
Сульт кивнул:
– Что ж, майор, если получится, дайте мне знать. Если вы меня подведете… об этом я и слышать не желаю.
Он повернулся и ушел.
Вернувшись в полк, Дюлон объявил, что ему нужны добровольцы, и нисколько не удивился, когда вся шеренга сделала шаг вперед. Он отобрал двенадцать надежных сержантов и поручил им взять солдат, предупредив, что дело опасное, рискованное и почти безнадежное.
– Рассчитывать будем на штык, потому что мушкет в такую погоду может и не выстрелить, а если и выстрелит, то его придется перезаряжать.
Дюлон собирался напомнить им про должок, позорную трусость на холме у Вилья-Реал-де-Жедеш, когда они бросили его одного, но потом решил, что хороший солдат в напоминании не нуждается, и промолчал.
Костров разводить не стали. Солдаты недовольно ворчали, но Сульт настоял на своем. А вотordenança за мостом, полагая, что они в полной безопасности, растопили камин в домике над мостом, куда их командиры ходили погреться. В доме имелось всего одно окошко, но проникавший через него свет отражался от мокрых балок моста, служа хорошим ориентиром для добровольцев Дюлона.
Выступили в полночь. Главное, предупредил майор, как можно быстрее перебегать на другую сторону. Разделились на две колонны по пятьдесят человек в каждой. Дюлон шел во главе правой – с саблей наголо. Шли молча и почти бесшумно, так что ночь слышала только шум реки, посвистывание ветра между камнями да шорох шагов. Лишь однажды кто-то коротко вскрикнул – поскользнулся и сорвался в Кавадо. Прокравшись по склону, Дюлон обнаружил, что первая траншея пуста. Вероятно, ополченцы укрылись под навесом за второй траншеей, оставив мост без присмотра и даже не назначив часового. Простого пса хватило бы, чтобы предупредить о приближении врага, да только в ту ночь и люди, и собаки прятались от непогоды.
– Сержант, – прошипел майор, – зачистить дома!
Португальцы спали, и французы щадить их не стали. С первыми двумя домами все получилось быстро и тихо – никто даже не успел проснуться, – но крики в третьем разбудили остальных, иordenanca выбежали под дождь и оказались лицом к лицу с блестящей французской пехотой. Штыки завершили работу быстро, а серьезного сопротивления никто и не оказал, потому что оставшиеся в живых запаниковали, испугались, услышав во мраке страшные звуки, и дали стрекача. В четверть первого майор Дюлон уже грелся у огня, осветившего ему путь к победе.
Маршал Сульт снял со своего мундира медаль ордена Почетного легиона, прикрепил к обшарпанному мундиру майора Дюлона и со слезами на глазах расцеловал героя в обе щеки.
А все потому, что случилось чудо и французы получили первый мост.

* * *

Завернувшись в сырое одеяло, Кейт стояла возле своей уставшей лошади и молча смотрела, как французские пехотинцы валят сосны, обрубают ветки и несут стволы к мосту. Такая же работа шла и по другую сторону от ущелья. Материала для покрытия всего пролета хватало, и задержка объяснялась тем, что для безопасного прохождения целой армии настил еще требовалось хорошенько скрепить. Солдаты, не занятые работой, стояли в сторонке, сбившись в кучки и дрожа от холода. Дождь не прекращался, а ветер заставлял вспомнить зиму. Вдалеке потрескивали мушкеты, и Кейт знала – это окрестные крестьяне стреляют по ненавистным чужакам.
Cantiniere , одна из женщин, продававших солдатам кофе, чай, иголки, нитки и прочую необходимую мелочь, сжалилась над англичанкой и принесла ей кружку чуть теплого кофе, сдобренного бренди.
– Если они не поторопятся, – она кивнула в сторону моста, – нам всем придется откинуться на спинку и раздвинуть ножки для английских драгун. Хоть какой-то толк от всей этой кампании!
Она рассмеялась и вернулась к двум своим мулам, груженным разнообразным товаром. Кейт отпила кофе. Никогда еще ей не было так холодно, так сыро и так мерзко. И она знала, что должна винить только саму себя.
Заметив, какими жадными глазами смотрит на кофе Уильямсон, Кейт перешла на другую от лошади сторону. Ей не нравился этот человек, не нравились голодный блеск в глазах и откровенная похотливость. Неужели все мужчины скоты? Кристофер, такой элегантный и манерный при свете дня, ночью превращался в жаждущего причинять боль зверя. Неужели… Она вдруг вспомнила тот единственный нежный поцелуй с лейтенантом Шарпом и почувствовала, как наворачиваются на глаза слезы. А лейтенант Виченте! Такой внимательный, заботливый и мягкий. Кристофер часто говорил, что в мире у всего есть две стороны, как черные и белые фигуры на шахматной доске, и Кейт понимала, что выбрала сторону черных. И она совершенно не представляла, как возвратиться на другую, правильную, белую.
Из головы колонны вернулся Кристофер.
– Что это у тебя? Кофе? – почти весело спросил он. – Отлично. Мне нужно выпить чего-то теплого. – Он взял у нее кружку, выпил все до дна и выбросил пустую жестянку. – Потерпи еще немного, дорогая. Осталось совсем недолго. Скоро тронемся. Потом пройдем второй мост, а там и до Испании рукой подать. У тебя будет мягкая постель и горячая ванна. Как ты себя чувствуешь?
– Замерзла.
– Даже не верится, что на дворе май, верно? Хуже, чем в Англии. Но, как говорится, дождь хорош для цвета кожи. Ты станешь краше прежнего. – Он повернул голову, прислушиваясь к стрельбе. Перестрелка продолжалась несколько секунд, и эхо ее разлеталось между холмами. Потом все стихло. – Наверное, бандитов отогнали – преследователям еще рано.
– А я хочу, чтобы они догнали нас.
– Не говори так, дорогая. А даже если догонят, у нас хорошая пехотная бригада и пара кавалерийских полков в арьергарде.
– У нас? – возмутилась Кейт. – Я англичанка!
Кристофер страдальчески улыбнулся:
– Как и я, милая. Но все мы в первую очередь хотим мира. Мира! Возможно, именно это отступление убедит наконец французов оставить в покое Португалию. Именно ради этого я здесь и нахожусь. Ради мира.
В седельной сумке у Кристофера лежал пистолет, и Кейт так и подмывало выхватить его, приставить к животу супруга и спустить курок, но она никогда не стреляла из пистолета, не знала, заряжен ли он, и к тому же совершенно не представляла, что стала бы делать без мужа. А уйти ей не позволил бы Уильямсон. Она почему-то вспомнила письмо, оставленное для Шарпа на столике в гостиной. Кристофер, к счастью, его не заметил. Зачем она написала это глупое послание? На что надеялась? И почему именно ему? Чего она ждала от него?
На вершине далекого холма появились какие-то люди. Кристофер тоже заметил их:
– Бандиты.
– Патриоты, – возразила Кейт.
– Крестьяне с ржавыми мушкетами, – язвительно заметил он. – Мучают пленных и даже не представляют, какие высокие принципы стоят на кону в этой войне. Они – олицетворение старой Европы, погрязшей в предрассудках и невежественной. Враги прогресса.
Он поморщился, потом расстегнул вторую седельную сумку – убедиться, что не забыл красный с черным кантом мундир. Если французы капитулируют, форма станет его страховкой. Уйдет в горы, а если встретит партизан, скажет, что англичанин, что был в плену и сбежал.
– Трогаемся, сэр, – подал голос Уильямсон. – Мост готов. – Он повернулся к Кейт со своей обычной наглой ухмылкой. – Вам помочь, мэм?
– Справлюсь сама, – холодно бросила Кейт. Чтобы подняться в седло, пришлось снять одеяло, и она знала – эти двое, Кристофер и Уильямсон, будут пожирать взглядами ее затянутые в тесные бриджи ноги.
Первый кавалерист проехал по мосту под восторженные крики товарищей. Пехотинцы тоже засобирались.
– Ну вот, дорогая, еще один мост – и мы в безопасности, – весело сказал Кристофер.
Еще один мост. Прыгун.
А Шарп уже мчался туда. К последнему мосту в Португалии. К Сальтадору.

Глава одиннадцатая

На рассвете стало ясно: все, чего опасались Шарп и Хоган, случилось. Сотни французских пехотинцев переправились через ущелье, отordenançа не осталось ничего, кроме разбросанных по разграбленной деревне тел, а на мосту, над пенящейся водой, уже кипела работа – солдаты клали новый настил. В длинном, петляющем ущелье звучало эхо выстрелов – партизаны собрались к переправе, как вороны слетаются к добыче, и даже постреливали издалека из своих старинных мушкетов и охотничьих ружей. Человек сто вольтижеров, растянувшись цепью, двинулись в сторону холма, на котором обосновалась кучка смельчаков. Перестрелка длилась недолго, крестьяне отступили, а солдаты неспешно вернулись к дороге. Британцев видно не было, и Хоган предположил, что Уэлсли, скорее всего, отстал от Сульта примерно на полдня.
– Они ведь не напрямик пошли, – объяснил капитан, – и Сьерра-де-Санта-Каталина не пересекали. У них пушки, а значит, надо держаться дорог. Сначала в Брагу, потом на восток. А мы… – Он хмуро посмотрел на захваченный мост. – Нам остается только рассчитывать на Сальтадор. Там наш последний шанс.
На взгляд Шарпа, никаких шансов у них не осталось вообще. Двадцать тысяч человек сгрудились внизу, и где-то в этой темной, бурлящей массе затерялся подполковник Кристофер. Как отыскать предателя, лейтенант не представлял. Но он натянул мундир, подобрал винтовку и, не говоря ни слова, последовал за Хоганом, который, похоже, был настроен не менее пессимистично. Бодрился только Харпер, и это несмотря на то, что при переходе через приток Кавадо сержант промок чуть ли не до пояса. Мул Хогана заартачился перед холодным быстрым потоком, и капитан уже намеревался спешиться, когда Джавали врезал упрямому животному по морде и, воспользовавшись его замешательством, подхватил мула с седоком на руки и решительно ступил в воду. На Харпера такая демонстрация физической мощи произвела настолько сильное впечатление, что он даже зааплодировал португальцу, когда тот вышел на противоположный берег.
– Вот от кого прок, – одобрительно сказал он и рассмеялся – трудности перехода только добавляли ему настроения. – Помню, однажды мой дядя погнал в Белфаст стадо овечек на убой. Все такие упитанные, прекрасное мясо. Так вот, не успели мы и до Леттеркенни дойти, как половина этих тварей разбежалась. Столько денежек уплыло. А сколько корму на них потратили! И все впустую.
– И что ж, так вы их и не вернули? – поинтересовался Перкинс.
– Шутишь, парень. Я искал чертовых овечек полночи, а в результате заработал только подзатыльник от дяди. Хотя виноват во всем был он сам – не стоило гнать столько зараз. Дядя мой до того случая с овечками дел никаких не имел, но тут кто-то ему сказал, что в Белфасте за них хорошо платят, вот он и увел стадо у одного барышника в Колкарни – думал, получит кучу золота да богачом заделается.
– А волки в Ирландии есть? – спросил Виченте.
– Да, в красных мундирах, – ответил Харпер и, заметив, как насупился Шарп, торопливо продолжил: – Вот мой дедуля клялся, что самолично видел стаю около Дерринагриала. Здоровущие, с красными глазами и клыками с могильный камень. Гнались за ним до самого Гленлехиллского моста. Но он пьяный был, так что мог и сбрехать.
Джавали, узнав от Виченте, о чем речь, немедленно принялся рассказывать про то, как волки напали на его коз, и как он дрался с ними почти голыми руками, только палкой и камнем, и как вырастил потом волчонка, да только деревенский священник заставил его убить, потому что в волках живет дьявол. Сержант Мачедо подтвердил, что так оно и есть, и, в свою очередь, поведал о часовом в Алмейде, которого эти хищники сожрали холодной зимней ночью.
– А в Англии волки водятся? – спросил у Шарпа Виченте.
– Нет, у нас только законники.
– Ричард! – Хоган укоризненно покачал головой.
Повернули на север. Дорога, по которой французам предстояло пройти от Понте-Нова до испанской границы, вилась между холмами до встречи еще с одним притоком Кавадо, Мисареллой, в том месте, где над рекой висел еще один мост, Сальтадор. Шарп предпочел бы пойти по дороге впереди французов, но Хоган не желал и слышать об этом. Как только противник наведет мост, говорил он, драгуны сразу двинутся вперед, а дорога не самое лучшее место для стычки с кавалерией. Вот почему шли по горным тропам, все более узким, каменистым и трудным. Шли медленно, часто пускаясь в обход, когда на пути вставали громадные валуны или широкие провалы. Чтобы продвинуться на одну милю, проходили три. Французы вышли на дорогу и быстро нагоняли, о чем свидетельствовали редкие выстрелы в холмах над Мисареллой. Стреляли крестьяне, провожавшие таким образом непрошеных гостей, и выстрелы звучали все ближе и ближе, а около полудня Шарп увидел и французов.
Впереди – сотня драгун, за ними на небольшой дистанции пехота. Теперь они не напоминали бегущее войско, а шли четким походным строем. Увидев их, Джавали зарычал, сорвал с плеча мушкет, зачерпнул пригоршню пороху, половину которого тут же рассыпал, забил пулю и выстрелил вниз, в долину. Попал или нет, сказать никто не мог, но португалец радостно засопел и зарядил мушкет еще раз.
– Ты был прав, Ричард, – признал грустно Хоган. – Надо было идти по дороге. Теперь они нас обгонят.
– Нет, сэр, правы были вы, – не согласился Шарп и кивнул в сторону Джавали. – Такие вот парни не дали бы нам и шагу спокойно сделать.
– Может быть. – Хоган приподнялся и, вытянув шею, посмотрел вниз, на французов. – Только бы Сальтадор был разрушен.
Судя по тону, в отношении последнего капитан сильно сомневался.
И снова долгий спуск в седловину, а потом изматывающий подъем по заваленному камнями склону. На какое-то время они потеряли из виду и Мисареллу, и дорогу с марширующими по ней французами, и только редкие выстрелы извещали, что партизаны не ушли и намерены проводить врага до порога.
– Слава богу, в Португалии много мостов, – в десятый или двадцатый раз за день повторил Хоган и в очередной раз принялся излагать план командования.
Если все пройдет хорошо, то португальские войска, движущиеся параллельно армии сэра Уэлсли, блокируют Руйваенш и таким образом отрежут французам дорогу в Испанию, а потом пошлют бригаду к Сальтадору, последнему спасительному для Сульта маршруту. Если бы все пошло хорошо, португальцы уже сейчас перекрыли бы горную дорогу, поставив несколько пушек и усилив артиллерию инфантерией, однако погода сделала свое дело, Уэлсли задержался, и так получилось, что, кроме ополченцев, драться с маршалом Сультом было некому.
Их набралось немного, чуть больше тысячи человек, плохо вооруженных и кое-как обученных, и португальский штаб прислал к ним своего советника, майора-англичанина. Прежде всего он настоятельно порекомендовал уничтожить мост, но многие изordenança жили в этих местах, и каменный мост через Мисареллу был единственным звеном, связывавшим их с цивилизацией. Без него жизнь здесь остановилась бы. И они отказались внять увещеваниям майора Уорра. Но пошли на компромисс: сбили парапет и сузили мост, обрубив края так, что осталась только каменная полоска, для защиты которой на северной стороне воздвигли баррикаду из колючих кустов, а по обе стороны от сей грозной преграды устроили земляные насыпи, стрелковые позиции, чтобы встретить французов смертоносным огнем из древних мушкетов и охотничьих ружей. Артиллерии, разумеется, не было.
Оставшейся ширины моста хватало ровным счетом для того, чтобы по нему проехала телега. Как только французы уйдут, мост будет восстановлен, расширен и торговля оживет. Для ополченцев каменная нить была символом надежды. Для армии Сульта – путем к спасению.
Хоган первым заметил, что переправа не уничтожена полностью. Соскочив с мула, он долго смотрел в подзорную трубу, потом от души выругался и протянул трубу Шарпу. Над ущельем уже вился пороховой дым: драгуны французского авангарда палили по ополченцам, а те отвечали из-за своих редутов. Интенсивность стрельбы первых была заметно выше.
– Перейдут, – уныло предрек капитан, – тут и думать нечего. Потери, конечно, будут немалые, но они перейдут.
Лейтенант не ответил – он думал. Хоган, конечно, прав. Активных действий драгуны пока не предпринимают, однако наверняка уже собирают ударную группу, а значит, ему нужно найти позиции для своих солдат, откуда они попытаются подстрелить Кристофера, когда он ступит на мост. На этой стороне подходящего места не обнаружилось, а вот на противоположном берегу Мисареллы лейтенант приметил крутой утес, на котором обосновалось до сотни ополченцев. Расстояние в двести шагов не позволяло португальцам вести прицельный огонь из мушкетов, но вполне устраивало стрелков. Едва Кристофер дойдет до середины моста, его встретит дюжина пуль.
Но как добраться до утеса? Пройти полмили нетрудно, да только что делать с Мисареллой?
– Придется переходить реку.
– Это долго? – спросил Хоган.
– Не знаю. Как получится. Другого нам ничего не остается.
Перестрелка то затихала, то усиливалась. Драгуны, сгруппировавшись на южном берегу, подавляли ополченцев, и Шарп ничем не мог помочь им.

* * *

В долине Кавадо, всего лишь в двенадцати милях от ущелья, где французский авангард перестреливался сordenança , первые части британской армии наткнулись на арьергард Сульта, обеспечивавший охрану тех, кто еще шел через мост Понте-Нова. Вооруженным карабинами британским драгунам нечего было противопоставить французам, перегородившим долину от реки до южных скал. Но за драгунами шла гвардейская бригада, а за ней пара легких пушек. Стреляли они трехфунтовыми снарядами и относились к ним обычно снисходительно, как к игрушкам. Но когда другой артиллерии нет, то и игрушки идут на вес золота.
Пока французский арьергард ждал, авангард готовился атаковать Сальтадор. Два пехотных батальона выдвинулись на передовые позиции к мосту, но все понимали, что их перемелют в фарш, если не убрать баррикаду на другом берегу. Баррикада высотой в четыре фута и такой же ширины представляла собой две дюжины колючих кустов, связанных вместе и придавленных бревнами. Преграда, что и говорить, внушительная, и меры требовались отчаянные. Возглавить роту отчаянных, которой предстояло уничтожить баррикаду и умереть под огнем ее защитников, согласился майор Дюлон из 31-го полка, человек, на груди которого красовалась медаль ордена Почетного легиона. На этот раз на его стороне не было таких союзников, как темнота и внезапность, но суровое лицо оставалось спокойным, пока майор натягивал перчатки и обматывал вокруг запястья шнур, чтобы не потерять в пылу драки саблю. Командовавший авангардом генерал Луасон приказал собрать у моста все имеющиеся силы, чтобы подавить противника огнем и обеспечить Дюлону надежное прикрытие. Майор поднял саблю и, когда в треске мушкетов, карабинов и пистолетов растворились все прочие звуки, рубанул воздух – вперед!
Стрелковая рота его собственного полка бросилась на мост. Ширина моста – три человека. Дюлон был в первой шеренге. Ополченцы закричали и ударили из-за насыпей. Пуля попала в грудь, и майор услышал, как она ударилась о медаль. Отчетливо хрустнуло ребро. Он понял, что свинцовый шарик пронзил легкое, однако не ощутил боли и даже попытался крикнуть, но сил не хватило. Пальцы вцепились в колючки баррикады… А по мосту уже бежали другие. Кто-то поскользнулся, вскрикнул и полетел вниз, в бушующие воды Мисареллы. Пули били в людей, воздух наполнился дымом, треском и свистом, и тут Дюлон оторвал целую секцию баррикады, и в заграждении появилась брешь – узкая, но достаточно широкая для одного, для того, за кем могла пройти вся армия. Подняв саблю, шатаясь и сплевывая кровь, он ввалился в этот пролом. За спиной у него шел в атаку с примкнутыми штыками батальон поддержки. Солдаты Дюлона громили остатки баррикады, мертвых вольтижеров без лишних церемоний спихивали в реку, и вот уже весь Сальтадор накрыла темная людская волна. Ополченцы, не успев перезарядить мушкеты и ружья после первого залпа, бросились бежать. Сотни людей покатились на запад, спасаясь от штыков. Дюлон прислонился к земляной насыпи. Пальцы разжались, и сабля повисла на шнуре. Смешанная с кровью струйка слюны сбежала по подбородку и повисла. Он закрыл глаза и попытался помолиться.
– Носилки! – крикнул сержант. – Сделайте носилки! Лекаря сюда!
Два французских батальона отогналиordenança от моста. Несколько португальцев остались на высоком утесе слева от переправы, но они были слишком далеко и не представляли никакой опасности, а потому их оставили в покое – пусть смотрят.
Майор Дюлон разжал челюсти последней западни. Дорога на север была открыта.

* * *

Отряд был еще на южной стороне Мисареллы, когда Шарп услышал отчаянную пальбу и понял, что французы пошли на приступ. Хотелось бы верить, что ополченцы отобьют штурм, однако он знал – им не устоять. Любители не остановят профессионалов, и, даже если все ополченцы погибнут, французы перейдут через мост, а потом за первыми последует и вся армия.
Времени оставалось все меньше, а ему еще надо перебраться на другой берег и пройти больше мили вверх по течению, чтобы подняться потом по крутому и скользкому после дождя склону на выбранную позицию. Мула пришлось оставить, потому что даже Джавали не знал, как справиться с упрямой скотиной в быстром потоке и на отвесной скале. С винтовок и мушкетов сняли ремни, из которых сделали одну длинную веревку. Джавали, презрев такие предосторожности, спустился в воду в одиночку и после недолгой борьбы с течением выбрался на противоположный берег. Шарп рисковать не хотел, а потому действовал не так быстро. К реке сползали, держась за веревку, потом переправили оружие. Сама река была довольно узкой, шагов пятнадцать, но глубокой и быстрой, а дно каменистым и скользким. Танг поскользнулся и упал, и его отнесло на несколько ярдов вниз.
– Виноват, сэр, – пробормотал он, поднимаясь и стуча зубами от холода.
Переправа и подъем заняли минут сорок, и когда Шарп наконец встал на утесе, то увидел далеко на севере затянутые дымкой облаков холмы Испании.
Едва повернули к мосту, как снова пошел дождь. Темные тучи ходили вокруг все утро, и теперь одна повисла прямо над ними. Загрохотал гром. Южнее, далеко впереди, солнце осветило лысые вершины холмов, но небо над Шарпом только темнело, а лило так, словно они попали под водопад. Отсыреет ли порох? Шарп в этом почти не сомневался, однако делиться опасениями не стал. Все промокли до нитки, и настроение упало. Французы вырвались из ловушки, Уэлсли опаздывал, а Кристофер, возможно, уже перешел мост.
Слева заросшая травой дорога вилась между последними португальскими холмами. По ней медленно брели драгуны и пехота. Утес был рядом, и Джавали предупредил укрывшихся на нем португальцев о приближении друзей. Ополченцы, чьи мушкеты оказались бесполезны в такую погоду, отводили душу, швыряя вниз камни, но французы не обращали на них внимания.
Командир ополченцев подошел к нему с какими-то словами, Шарп лишь покачал головой и опустился на самом краю обрыва. Дождь поливал камни, стучал по киверу. За раскатом грома последовало странное эхо, и Шарп, прислушавшись, понял, что это артиллерия. Значит, сэр Уэлсли догнал-таки французов и вступил в бой с арьергардом где-то у Понте-Нова. Но это слишком далеко, а здесь неприятель вырвался из западни и уходил.
Рядом, пыхтя от усталости, свалился Хоган. До моста было так близко, что Шарп видел усы на лице пехотинца и узор на юбке женщины, шедшей рядом с ним с мушкетом на плече и ребенком на руках. Сзади, привязанная веревкой к поясу, плелась собачонка. Следом ехал офицер на хромом коне.
– Уж не пушки ли я слышу? – спросил капитан.
– Они, сэр.
– Похоже на трехфунтовики. Нам бы здесь парочка не помешала, а?
Не помешала бы. Но у них не было ничего. Только они сами и отступающая армия внизу.

* * *

У Понте-Нова британские пушкари устанавливали два своих легких орудия на возвышенности, с которой открывался вид на французский арьергард. Дождя здесь не было, мушкеты стреляли, и гвардейцы, перезарядив оружие, пристегивали штыки и строились для наступления колонной поротно.
Пушки дали залп, и маленькие, чуть больше апельсина, ядра ударили по плотно сомкнутому строю. Музыканты заиграли «Правь, Британия», флаги развернулись на ветру, пушки ударили снова, брызнула кровь, и по французским шеренгам словно полоснули два невидимых гигантских ножа. Две легкие гвардейские роты и стрелковая рота 60-го двинулись на левый фланг неприятеля. Затрещали винтовки и мушкеты, выбивая из строя сержантов и офицеров. Стрелки прославленного 4-го полка, оставленного Сультом для защиты тыла, выбежали вперед, чтобы отодвинуть британцев, но их встретил прицельный огонь из винтовок, ответить на который с такой же эффективностью мушкеты не могли. Первый опыт знакомства с бейкеровскими штуцерами произвел на вольтижеров такое сильное впечатление, что они откатились.
– Вперед, Кэмпбелл, вперед! – нетерпеливо повторил сэр Артур, обращаясь к командиру бригады, и два первых батальона, Колдстримского и 3-го гвардейской пехоты, двинулись к мосту.
Меховые кивера добавляли им роста, барабанщики старались вовсю. Затрещали мушкеты, и две пушки снова подпрыгнули, прокладывая в длинных французских шеренгах кровавые борозды.
– Прорвутся, – заметил подполковник Уотерс, выполнявший в этот день роль проводника при сэре Артуре. Глядя в подзорную трубу, он видел, как дрогнул строй, как мечутся за шеренгами сержанты, заталкивая солдат в бреши. – Прорвутся, сэр.
– Будем надеяться.
Больше всего сэра Артура интересовало, что происходит впереди, удалось ли блокировать последний отходной маршрут. Да, победа близка, но будет ли она полной?
Два гвардейских батальона шли на врага, выставив сияющие на солнце штыки, под развевающимися знаменами. Пушки били снова и снова, и там, где ядра находили цель в растянувшихся французских шеренгах, расцветали кровавые цветы.
Артур Уэлсли перевел взгляд на далекие холмы, над которыми нависла черная грозовая туча.
– Господи, только бы им не дали уйти.
– Аминь, – добавил подполковник Уотерс.

* * *

Французы шли через мост над Мисареллой, и казалось, им не будет конца. Шарп смотрел на них с утеса и видел усталых, изнуренных, угрюмых людей. Еще совсем недавно, в апреле, они считали себя победителями, завоевателями Северной Португалии и готовились к маршу на юг, чтобы пройти парадным строем по солнечным улицам Лиссабона. К северу от Дору они делали все, что хотели: грабили дома и церкви, насиловали женщин, убивали мужчин и вели себя как петухи в курятнике, однако теперь с них сбили спесь, им дали под зад, и буханье двух пушек вдалеке говорило, что испытание еще не закончилось. Поднимая глаза, французы видели на скалистых вершинах молчаливых, озлобленных людей, которые внимательно следили за ними, готовые наброситься на любого, кто отстанет, отобьется от своих, заплутает. И тогда сверкнут хищно ножи и запылают костры, а что будет дальше, об этом знал каждый француз – по рассказам о найденных в горах жутко обезображенных телах.
Шарп смотрел на мост. Распоряжавшиеся на переправе офицеры то и дело останавливали движение, чтобы перевести по узкому пролету беспокойную лошадь. Всаднику приказывали спешиться, а два гусара завязывали животному глаза и вели его на поводу. Дождь сначала ослабел, потом снова усилился. Из-за ливня и сплошных туч темнеть начало рано. Какой-то генерал в потяжелевшей от дождя форме перевел коня, но никак не мог подняться в седло, и португальцы наверху свистели и бросали в него камни, которые, не долетев, безобидно скатывались по склону.
Капитан Хоган наблюдал за французами через подзорную трубу, стекло которой приходилось то и дело протирать.
– Ну где же вы, мистер Кристофер?
– Может, этот гад прополз раньше всех, – отозвался равнодушно Харпер. – Я бы, сэр, на его месте так и сделал. Ему ж надо убраться побыстрей.
– Может быть, – согласился Шарп. – Может быть.
Скорее всего, сержант прав, и предатель сейчас в Испании с французским авангардом. И все же…
– Подождем, пока совсем не стемнеет, – сказал Хоган и огорченно вздохнул.
Примерно в миле от них, там, где дорога подходила к Сальтадору, все еще толпились тысячи людей. Появление на мосту носилок с ранеными португальцы на утесе встретили радостными криками. Еще один раненый проковылял, опираясь на самодельный костыль. Лицо несчастного кривилось от боли, но он терпел, понимая, что если отстанет, то попадет в руки партизан. На середине пролета деревяшка подломилась, и француз упал под бурный восторг ополченцев. Какой-то пехотинец вскинул мушкет и спустил курок – искра попала на сырой порох, и выстрела не получилось, что вызвало новый взрыв насмешек.
И тут Шарп увидел его. Кристофера. Точнее, сначала он увидел и узнал Кейт – бледный овал лица и черные волосы. Даже в этом диком ужасе наступающих сумерек она оставалась невыразимо красивой. Только почему на ней французская форма? Ответ пришел, когда он заметил рядом с ней Кристофера и Уильямсона. Кристофер, одетый в штатское, отчаянно пытался пробиться сквозь толпу, но никто не спешил ему уступать. Шарп выхватил у Хогана трубу, протер рукавом линзу и навел на цель. Подполковник заметно изменился, как будто постарел вдруг на несколько лет, и лицо у него было серое. Потом Шарп увидел хмурую физиономию Уильямсона. Увидел и стиснул зубы от злости.
– Что там? – спросил Хоган.
– Это он. – Шарп вынул винтовку из кожаного мешка и опустился на мокрую землю.
– Точно, сэр, он.
Теперь Кристофера заметил и Харпер.
– Где?
– Двадцать ярдов от моста, сэр. Возле лошади. И миссис Кейт там. Она верхом. Господи! – Сержант увидел Уильямсона. – Уж не…
– Да, – коротко бросил Шарп, не зная, в кого стрелять раньше, в предателя или дезертира.
– Приятная девушка, – прокомментировал капитан, глядя в подзорную трубу.
– Да уж, сэр. Такую увидишь, и сердечко-то затрепещет.
Шарп снял промасленную тряпку, которой оборачивал замок, взвел курок и прицелился в Кристофера, и тут небо содрогнулось от удара грома и, словно испугавшись, выплеснуло на землю громадный ушат воды. Шарп выругался. Из-за ливня он даже не видел того, кого собрался убить. Черную тучу пронзила стрела молнии. Черт! Потоп. Настоящий потоп. Хоть ковчег строй. Господи! Он вскинул винтовку, направив ее в небо, и спустил курок. Он знал, что случится, и не ошибся. Искра погасла. Шарп швырнул бесполезный штуцер на землю, выпрямился и вынул саблю.
– Вы что, черт возьми, собираетесь делать? – воскликнул Хоган.
– Что делать? Забрать свою трубу, – ответил Шарп и шагнул к склону.
Он шел к французам.

* * *

Четвертый линейный полк, один из лучших пехотных полков в армии Сульта, сломался первым, а за ним сломались и два кавалерийских полка. Три полка стояли на небольшом возвышении, защищая подход к Понте-Нова, но, когда на них двинулась гвардейская бригада, когда к трехфунтовым ядрам британских пушек добавился град пуль, французский арьергард не выдержал. Задача была проста: задержать британцев насколько возможно, медленно отойти и уничтожить за собой мост. Но вместо этого они побежали.
Две тысячи людей и четырнадцать сотен лошадей сгрудились на крошечном участке у переправы. Никто и не пытался драться. Все они просто повернулись к неприятелю спиной и дали деру, и вся эта громадная масса разбилась о берег реки.
– Пушки вперед! – Сэр Артур пришпорил коня и помчался к артиллеристам. – Выдвигайтесь! Выдвигайтесь! Не отставать!
Дождь полил сильнее, небо потемнело, над холмами мелькали молнии.
Пушки протащили на сотню ярдов к мосту, выкатили на южный склон долины и развернули к небольшой террасе, откуда они могли бить по скопившимся у переправы французам. Дождь шипел и испарялся, ударяясь о раскаленные жерла орудий. Первые ядра прошили толпу, и кровавая дымка растворилась в водяных струях. Раненая лошадь взвилась на дыбы, сбросила всадника и тут же растоптала его копытами. Еще один залп. И еще. Те из французов, кто оказался далеко от моста, повернулись и подняли руки. Гвардейцы разомкнули строй, пропуская пленных, снова сомкнулись и ударили по бурлящей мешанине людей и лошадей. Давление на самой переправе возросло, а поскольку перил не было, кто-то соскальзывал и падал в реку. Тем временем пушки перенесли огонь уже на сам мост, и наспех положенные бревна окрасились свежей кровью. При взятии французами Порто на переправе через Дору утонули сотни людей, и вот теперь мертвые были отомщены. Ядер и пуль не жалели. Казалось, строй мстителей надвигается на охваченных паникой людей. Многие сдавались в плен. Некоторые плакали – от стыда, страха, голода и холода. Капитан 4-го полка швырнул на землю саблю, потом схватил ее, в отчаянии переломил тонкий клинок о колено и лишь затем поднял руки.
– Прекратить огонь! – скомандовал капитан колдстримеров.
Ржала раненая лошадь. Дым от мушкетов и пушек таял под дождем. С берега реки доносились стоны раненых и крики животных, сломавших кости при падении с моста. Налетая на дамбу из тел, поток вскипал, бурлил и, окрашенный кровью, спешил дальше, уносясь от страшного места. Раненый француз выбрался ползком из воды и испустил дух на берегу, у ног британских музыкантов, собиравших тех, кто еще был жив. Костоправы точили скальпели о кожаные ремни и укрепляли дух добрым глотком бренди. Пехотинцы отстегивали штыки. Пушкари отдыхали, привалясь к колесам своих трехфунтовиков.
Преследовать было некого. Сульт ушел из Португалии.

* * *

Шарп не шел, а бежал вниз по склону, перепрыгивая через камни и молясь только о том, чтобы не оступиться, не поскользнуться на мокрой траве. Дождь не стихал, в раскатах грома тонуло далекое громыхание пушек. Быстро темнело, словно сумерки и буря соединились в желании поскорее набросить покрывало мрака на холмы Северной Португалии. Шарп уже плохо видел мост, но, спустившись к подножию утеса, обнаружил, что Сальтадор вдруг опустел. Какой-то гусар вел через переправу напуганную лошадь, а потом за ней на мост ступили Кристофер, Уильямсон и Кейт. Группа пехотинцев спешила прочь от опасного места, и, когда Шарп вынырнул перед ними из-за завесы ливня, они лишь уставились на него в изумлении, и только один двинулся навстречу. Шарп коротко, в двух словах, посоветовал ему идти своей дорогой, и француз, если и не все понял, счел за лучшее благоразумно отвернуть.
Сальтадор был уже рядом. Гусар, переводивший лошадь, тупо вытаращился на взявшегося невесть откуда неприятеля. Кристофер попытался свернуть, но свернуть было некуда.
– Убейте его! – крикнул он французу и Уильямсону, и гусар послушно потянулся за саблей, да только Шарп взмахнул клинком, и рука француза повисла, почти перерубленная у запястья.
Шарп ударил еще раз, теперь уже в грудь, и солдат с криком полетел в реку. Лошадь рванула вперед и пронеслась мимо стрелка, едва не отправив его вслед за гусаром. Копыта выбили искры из мокрого камня, и в следующую секунду животное исчезло. На узкой дорожке остались только Шарп и два его врага.
Кейт вскрикнула, увидев окровавленный клинок.
– Беги! – заорал Шарп. – Беги к утесу! Кейт, шевелись! А ты, ублюдок, верни мою трубу!
Кристофер протянул было к супруге руку, но ему помешал Уильямсон, который бросился вперед из-за спины подполковника. Кейт, воспользовавшись шансом, проскочила мимо Шарпа. Уильямсон попытался схватить ее, но, увидев перед собой клинок, остановился и выставил мушкет. Сталь ударилась о сталь, и дезертир отступил. Шарп наступал, и сабля мелькала, как язык змеи, вынуждая противника пятиться. Кристофер схватил солдата за руку и толкнул к стрелку.
– Убей его! – взвизгнул он, и дезертир замахнулся мушкетом, как дубиной.
Шарп отпрыгнул в сторону и, уклонившись от удара, рубанул сбоку. Уильямсон покачнулся – клинок срезал ему пол-уха. От бо́льших неприятностей уберегла кожаная шляпа, смягчившая удар. Не давая дезертиру опомниться, Шарп провел прямой выпад. Острие пронзило мундир и скользнуло по ребрам. Уильямсон отшатнулся, поскользнулся и, взмахнув руками, полетел с моста. Теперь на узкой горбатой арке остались двое, Шарп и Кристофер.
Кристофер смотрел на Шарпа и, похоже, не верил своим глазам. Он попытался заговорить, потому что слова всегда были лучшим его оружием, но даже не смог разлепить губы. Шарп шагнул к нему, и тут нахлынувшая сзади толпа французов бросила подполковника на врага, прямо на его саблю. Кристоферу недостало смелости вытащить свою, и тогда, не видя иного выхода, он последовал за Уильямсоном в темную пучину ущелья. Он прыгнул.
Виченте, Харпер и Мачедо, спустившиеся за лейтенантом с утеса, наткнулись на Кейт.
– Присмотрите за ней, сэр! – крикнул Харпер, и они с Мачедо побежали к мосту.
И в этот же миг Шарп прыгнул в воду.
– Сэр! – заорал Харпер. – Тупой ублюдок!
Оба сержанта выбежали на дорогу и едва не столкнулись с кучкой французов. Те, возможно, и удивились, увидев перед собой людей в неприятельской форме, да только сейчас они спешили поскорее убраться из опасного места, а потому никто даже не остановился. Харпер, подбежав к краю обрыва, посмотрел вниз: мертвые лошади на камнях, тела в воде и никаких признаков Шарпа или Кристофера.
Уильямсону повезло – он попал на середину реки, где было довольно глубоко, а потом его еще отнесло к мертвой лошади, за которую дезертир и ухватился. Кристофера удача обошла – он грохнулся рядом со своим слугой, но левая нога попала на камень, и лодыжку пронзила острая боль, а вода обожгла холодом. Вцепившись в Уильямсона, подполковник огляделся, Шарпа не обнаружил и решил, что тот, должно быть, предпочел укрыться, чтобы не попасть в руки отступающих французов.
– Подтащи меня к берегу. Я, кажется, сломал ногу.
– Не беспокойтесь, сэр. Я с вами, сэр. – Уильямсон подхватил хозяина и потянул к ближайшему берегу.
– Где Кейт?
– Убежала, сэр, убежала. Но мы ее найдем. Найдем, сэр. Вот сюда. Здесь можно выбраться. – Уильямсон опустил подполковника на землю и огляделся. – Нам бы только на дорогу подняться, а там… – Он осекся, увидев Шарпа, и выругался.
– Что такое? – процедил сквозь зубы Кристофер.
– Опять этот чертов выскочка. – Уильямсон вытащил саблю, которую снял с французского офицера, убитого возле семинарии. – Шарп.
Шарпу повезло больше всех. Спрыгнув в овраг, чтобы не попасться французам, он успел ухватиться за какой-то куст, потом нашел под ногой опору, соскочил на камень, который не выдержал его веса, и в результате оказался в реке. Сабля, к счастью, осталась при нем. Поднявшись, стрелок обнаружил перед собой Уильямсона, а за его спиной промокшего и дрожащего Кристофера.
Шумел дождь. Темные стены оврага освещались только вспышками молний.
– Моя труба, – сказал Шарп.
– Конечно, лейтенант, конечно. – Подполковник сунул руку в карман и вытащил подзорную трубу. – Посмотрите, она нисколько не пострадала! Я брал ее только на время.
– Положи на камень.
– Отличная вещь! И ни царапинки. Все стекла целы. – Кристофер положил драгоценный прибор на камень. – А вы молодец, лейтенант!
Он толкнул в спину Уильямсона, который словно прирос к месту.
Шарп шагнул к ним, и оба его врага подались назад. Кристофер снова толкнул Уильямсона, заставляя его действовать более энергично, но дезертир не спешил проявлять инициативу. Привыкший обращаться со штыком, он не умел пользоваться оружием более длинным, тем более против гораздо более тяжелой кавалерийской сабли, которую держал его противник. Не зная, что делать, он отступил на шаг.
– Я даже рад, что вы здесь, лейтенант, – сказал Кристофер. – Как раз думал, как бы нам отделаться от французов. Вы ведь понимаете, они за мной следили. Глаз не спускали. Мне нужно о многом рассказать сэру Артуру. Как он их разделал, а?
– Разделал, – согласился Шарп, – а вот ты ему нужен мертвым.
– Перестаньте, лейтенант! Что вы такое несете! Мы же англичане. Мы не убиваем людей.
– Я – убиваю.
Стрелок снова сделал шаг вперед, и его враги опять подались назад. Он поднял трубу.
– Видите? Возвращаю в полной сохранности. Я о ней заботился.
За спиной ревела река, и подполковнику приходилось повышать голос. Он снова попытался подтолкнуть Уильямсона, но тот упрямо не желал вступать в неравный поединок. Оглянувшись, Кристофер понял, что дольше отступать некуда – за спиной обрыв, – и, поняв, что попытка договориться не удалась, отбросил в отчаянии притворство и заорал из последних сил:
– Убей его!
Толчок в спину вывел Уильямсона из транса, и дезертир махнул саблей, целя Шарпу в голову. Стрелок парировал удар и врезал дезертиру ногой по колену. Уильямсон покачнулся, а Шарп без видимых усилий полоснул его по шее и тут же нанес прямой колющий удар в живот. Повернув клинок, чтобы лезвие не застряло в теле, лейтенант отступил, а Уильямсон, выронив оружие, упал в реку.
– Ненавижу дезертиров, – проговорил Шарп. – Ненавижу.
Кристофер видел, как погиб его слуга. Видел и то, что Шарпу даже не пришлось напрягаться.
– Лейтенант, вы не понимаете!
Он отчаянно искал слова, которые могли бы заставить Шарпа остановиться, задуматься, засомневаться, да вот в голову ничего не приходило.
Шарп смотрел на Уильямсона. Умирающий попытался выбраться из реки, но силы уходили из тела с кровью из ран на шее и в животе, и он вдруг завалился на спину. Искаженное злобой лицо скрылось под водой.
– Ненавижу дезертиров, – повторил Шарп и повернулся к подполковнику. – Эта ваша сабелька годится на что-нибудь? Или только в зубах ковырять?
Кристофер вытащил саблю. Фехтовать он умел и потратил немало денег, беря уроки в Оружейном зале Хораса Джексона на Джермин-стрит, где выучился хорошо защищаться и освоил несколько хитрых приемов, за что удостоился скупой похвалы от самого Джексона. Но одно дело драться на полированном полу в зале на Джермин-стрит, и совсем другое – схватиться с Ричардом Шарпом в темном ущелье на берегу Мисареллы.
– Нет, Шарп, – успел сказать он и судорожно вскинул саблю, защищаясь от стремительного выпада.
То была лишь проба, разведка. Стрелок хотел посмотреть, на что способен противник и будет ли он драться, глаза их встретились, и Шарп понял – этот умрет как ягненок.
– Дерись, дрянь!
Он снова сделал выпад и опять наткнулся на вялую защиту. Кристофер увидел большой камень на середине реки и решил, что если вспрыгнет на него, то сможет добраться до другого берега. Он махнул саблей, освобождая пространство для маневра, повернулся и прыгнул, но сломанная лодыжка подвела, подошва соскользнула с мокрого камня, и дело закончилось бы падением, если бы Шарп не схватил его за мундир.
– Нет! – вскрикнул подполковник и поднял на Шарпа умоляющие глаза. – Вы спасли меня, – пробормотал он, осознав вдруг, что случилось, и попытался подняться. Новая надежда придала сил. – Вы меня спасли!
– Если б ты утонул, я бы не смог пошарить у тебя по карманам, – сказал стрелок.
Лицо его перекосилось от гнева. Тяжелая сабля взметнулась и опустилась.
Подполковник умер на камне, рядом с омутом, где утонул Уильямсон. Водоворот на мгновение окрасился свежей кровью, но кровь тут же ушла с потоком. Кристофер дернулся и захрипел. Клинок рассек дыхательное горло – Шарп подарил ему быструю смерть. Тело дернулось еще раз и затихло. Шарп окунул саблю в воду, вытер ее о мундир предателя и быстро проверил карманы. Обыск принес ему три золотые монеты, сломанные часы в серебряном футляре и кожаную папку, набитую бумагами, которые могли заинтересовать Хогана.
– Глупец. – Шарп выпрямился, поднял голову и увидел на краю оврага темную фигуру. Француз?
– Мертв? – спросил Харпер.
– Даже не сопротивлялся. И Уильямсон тоже.
Шарп полез по склону, а сержант протянул винтовку и втянул его наверх. С Харпером был Мачедо. Вернуться на утес не смогли – дорога была забита отступающими французами. От дождя укрылись за громадными валунами. Шарп рассказал, что случилось, и спросил, не видели ли они Кейт.
– Она с лейтенантом, сэр, – сообщил ирландец. – Последний раз, когда я ее видел, бедняжка плакала горючими слезами, а мистер Виченте ее утешал да по спинке гладил. Женщины, сэр, любят слезу пустить. Да вы, сэр, наверное, и сами заметили?
– Заметил, – проворчал Шарп. – Заметил.
– Поплачут, вот им и полегчает, – продолжал гнуть свое Харпер. – А вот у нас так чего-то не получается.
Шарп отдал один золотой ирландцу, второй Мачедо, а третий оставил себе. Наступала ночь. Долгая, холодная и голодная. Ну и что?
– А трубу я забрал, – сообщил он сержанту.
– Я так и думал, что заберете.
– Цела. Кажется.
Линза держалась прочно, и Шарп решил, что инструмент не пострадал.
Дождь ослабел. Шарп прислушался и не услышал ничего, кроме скрипа сапог, шума ветра и шороха реки. Никто не стрелял. Бой у Понте-Нова, вероятно, закончился победой. Французы уходили. Они познакомились с сэром Артуром Уэлсли, и сэр Артур Уэлсли обошелся с ними по-свойски, накрутил хвост. Шарп улыбнулся. Ну и пусть Уэлсли называют холодным и бесчувственным, сухим и высокомерным. Зато он чертовски хороший солдат. Вон какой конфуз устроил Королю Николя. А Шарп ему помог. Внес свою долю. Приложил руку к этой войне, от которой дрогнули французы. Войне стрелка Шарпа.

Историческая справка

Шарп снова присвоил чужую славу. На самом деле именно португальский цирюльник переправился на лодке через Дору и сообщил подполковнику Уотерсу о трех баржах на северном берегу, только сделал он это по собственной инициативе, только никаких британских солдат на том берегу первоначально не было, и стрелки из 95-го не участвовали в обороне семинарии. Французы полагали, что и впрямь уничтожили все плавсредства на реке, но те три баржи как-то пропустили, и именно благодаря им красномундирники попали в семинарию, оставшуюся по каким-то необъяснимым причинам без охраны. Эпизод со сферическим снарядом взят мной из «Истории войны на полуострове» Омана. Генерал Эдвард Педжет в том бою был ранен в руку. Руку он потерял, вернулся в Англию для лечения, потом возвратился на полуостров в качестве командира 1-й дивизии, но, к несчастью, попал в плен. Защищая семинарию, британцы потеряли семьдесят семь человек убитыми и ранеными, французы же в три или четыре раза больше. Не удалось французам и уничтожить паром в Барка-д’Авинташ, на котором утром в день боя прибыло подкрепление в составе двух батальонов Королевского германского легиона и батальона легких драгун. Именно они создали французам серьезную проблему при отступлении из Порто. Однако командовавший ими генерал Джордж Мюррей, хотя и прошел на север, к дороге на Амаранте, проявил пассивность и позволил врагу пройти мимо. Позднее в тот же день генерал Чарлз Стюарт провел с драгунами прекрасную атаку на французский арьергард, но Мюррей снова отказался бросать в дело пехоту. Я, возможно, допустил некоторый перебор в описании разговора маршала Сульта с поваром, однако он на самом деле проспал до одиннадцати утра, и все приготовленное для ужина досталось сэру Артуру Уэлсли.
Семинария сохранилась до нашего времени, хотя и поглощена пригородом. Мемориальная дощечка напоминает о ее обороне 12 мая 1809 года. Другая табличка, на набережной, неподалеку от знаменитого железного моста Эйфеля, сообщает о трагедии 29 марта, когда сотни бегущих из города португальцев ринулись на понтонный мост. Существует два объяснения того, что случилось затем. Одни утверждают, что отступающие португальские солдаты подняли мостик, чтобы не позволить врагу продолжить преследование. Другие, чье мнение мне ближе, говорят, что центральная секция моста просто-напросто не выдержала веса беженцев, а потом отломилась из-за давления реки. Так или иначе, результатом стала гибель сотен людей, по большей части гражданских, которые утонули в Дору.
Захватив Порто, маршал Сульт практически покорил Северную Португалию, и, собирая силы для похода на юг, к Лиссабону, он действительно обдумывал идею сделаться королем. И не просто обдумывал, но и обсуждал ее с некоторыми офицерами и старался добиться поддержки у португальцев, для чего в занятом городе стали издавать газету «Диарио-ду-Порту», редактировавшуюся одним священником, который был ярым сторонником сего сумасбродного плана. Нетрудно представить, что сделал бы с самопровозглашенным королем Наполеон, и, вероятно, именно перспектива вызвать недовольство императора убедила Сульта отказаться от реальных шагов.
Тем не менее планы существовали, о чем свидетельствует и полученное Сультом прозвище – Король Николя, и они едва не спровоцировали мятеж, во главе которого стояли полковник Донадье и полковник Лафит, а также еще несколько офицеров, имена которых неизвестны. Капитан Аржентон действительно совершил две поездки через линию фронта для консультаций с британцами. Капитан убеждал их воспользоваться своим влиянием на португальцев, чтобы подтолкнуть Сульта к провозглашению себя королем. В этом случае Донадье и другие поднимали бы мятеж и в результате уводили армию домой, во Францию. Согласно планам заговорщиков, британцы должны были бы блокировать все, кроме одной, дороги, ведущие в Испанию. Сэр Артур, сменивший генерала Крэдока, выслушал Аржентона и сразу же отверг все эти предложения. Аржентон вернулся к Сульту, был предан и арестован. Ему пообещали сохранить жизнь в обмен на сведения о заговоре. Помимо прочего, он сообщил о подготовке британцами наступления на север. Предупреждение дало Сульту возможность отодвинуть свои части, находившиеся южнее Дору, и избежать окружения, план которого вынашивал Уэлсли. Карьера Аржентона на том не закончилась. Он сумел совершить побег, прибыл к британцам и был переправлен в Англию. Затем капитан решил почему-то вернуться во Францию, где его схватили и на этот раз расстреляли. Раз уж мы заговорили о зловещих заговорах, стоит отметить, что устремления, приписываемые Кристофером Бонапарту, по созданию «европейской системы, европейского кодекса, европейского суда и единого народа, европейцев» действительно озвучивались самим Бонапартом.
История, изложенная в «Хаосе Шарпа», начинается и заканчивается на мостах, и рассказ о подвиге майора Дюлона при захвате Понте-Нова и Сальтадора основан на реальных событиях. Этот офицер, во многом напоминающий Шарпа, заслужил репутацию отчаянного храбреца, был ранен при взятии Сальтадора, но проследить его дальнейшую судьбу мне не удалось. Дюлон едва ли не в одиночку спас армию Сульта и заслужил право на долгую жизнь и легкую смерть, а никак не ту роль, что я отвел ему в придуманном рассказе о деревушке Вилья-Реал-де-Жедеш.
Эпизод с Хэгмэном, подстрелившим француза с семисот шагов, покажется кое-кому сомнительным, но он тоже основан на реальном факте, имевшем место годом раньше при отступлении сэра Джона Мура к Ла-Корунье. Том Планкетт, о котором пишет в своей книге Кристофер Гибберт, на самом деле убил французского генерала Кольбера «чудесным выстрелом» с семисот ярдов. Случай этот получил широкую огласку. В одной из недавних публикаций я прочитал о том, что бейкеровская винтовка имела радиус поражения около трехсот ярдов, но подобное замечание наверняка вызвало бы недоумение у стрелков, считавших такую дистанцию средней.
Маршал Сульт, так и оставшийся герцогом Далматским, вынужден был отступить, когда Уэлсли форсировал Дору, и это отступление описано в романе. Французов можно было бы окружить и принудить к капитуляции, вот только критиковать постфактум всегда легко. Если бы британцы шли чуть быстрее или если бы португальские ополченцы уничтожили хотя бы один из двух мостов, Понте-Нова или Сальтадор, Сульт оказался бы в западне, но везение и доблесть майора Дюлона спасли французов. На их стороне была и погода. Дожди и холода, необычные для начала мая, затруднили преследование, а кроме того, что отметил в своем докладе премьер-министру сэр Артур Уэлсли, армия, бросившая орудия, обоз и раненых, всегда имеет преимущество в скорости. Тем не менее после замечательной победы под Порто успешный отход Сульта считается упущенной возможностью.
Сам город значительно разросся, так что найти то место, где Баффы переправились через реку, довольно трудно, хотя любопытный всегда может отыскать семинарию на Ларго-Падре-Бальтазар-Гуэдеш. Сражения сэра Артура Уэлсли в Португалии наилучшим образом описаны в книге Джулиана Педжета «Война Веллингтона на полуострове». Книга проведет вас и к монастырю де Сера-ду-Пилар, где посвященный тому бою памятник стоит на месте столь удачно расположенных Уэлсли батарей, и на южный берег, где до сих пор находятся принадлежащие британцам винокурни. На северной набережной с ее чудесными ресторанами есть мемориальная доска в память об утонувших 29 марта 1809 года. Паласио-дас-Карранкас, где размещались штабы и Сульта, и Уэлсли, теперь является Национальным музеем и находится на Руа-де-Дон Мануэль II. Понте-Нова и Сальтадор существуют и поныне, но, к сожалению, только под водой, поскольку там создано водохранилище. Красотой здешних мест любуются многочисленные туристы.
Сульт ускользнул от врага, однако вторжение в Португалию стоило ему 6000 убитыми и ранеными из войска в 25 000, причем половина потерь пришлась на отступление. К тому же он потерял обоз, транспортные средства и все пятьдесят четыре орудия. Армия была разбита и едва унесла ноги, но поражение не поставило крест на планах Франции в отношении Португалии. Французы вернутся в следующем году и снова будут разбиты.
Так что Шарпу и Харперу скучать недолго.